Она позвонила и велела закладывать карету.
В волнении расхаживала она по комнате; письмо Люсьена лежало на маленьком круглом столике, рядом с ее креслом, и каждый раз, проходя мимо, она невольно взглядывала на него.
Доложили, что карета подана. Не успел еще слуга выйти за дверь, как она кинулась к письму Люсьена, гневным движением распечатала его, не дав себе подумать, что она делает. Молодая женщина взяла в ней верх над искусным политиком.
Холодное письмо Люсьена совершенно вывело г-жу Гранде из себя. Чтобы извинить такую слабость, заметим, что в свои двадцать шесть лет она еще никого не любила. Она строго запретила себе даже ту игру в чувство, которая может привести к любви.
Теперь любовь мстила за себя, и вот уже восемнадцать часов, как самая закоснелая, воспитанная привычкой гордость оспаривала у нее сердце той самой г-жи Гранде, которая так надменно держала себя в свете и чье имя занимало такое высокое место в анналах современной добродетели.
Никогда еще душевная буря не причиняла столько страданий. С каждым новым приступом этой ужасной боли бедная гордость терпела поражение и отступала. Слишком долго г-жа Гранде слепо повиновалась ей: молодой женщине наскучило то удовольствие, которое это чувство доставляет людям.
Вдруг эта гордость и жестокая страсть, оспаривавшие сердце г-жи Гранде, соединились и довели ее до отчаяния. Как! Видеть, что ее приказания обходятся, не исполняются, что их презирает мужчина!
«Значит, он не умеет себя вести?» — думала она.
Наконец, проведя два часа в жестоких страданиях, тем более жестоких, что она испытывала их впервые, г-жа Гранде, пресыщенная лестью, почестями, уважением самых видных людей в Париже, дала как будто восторжествовать гордости. В порыве горя, испытывая потребность переменить место, она спустилась вниз и направилась к карете. Но, едва усевшись в нее, она переменила свое решение.
«Если он явится, он не застанет меня», — подумала она.
— Улица Гренель, министерство внутренних дел! — приказала она выездному лакею.
Она взяла на себя смелость самой отправиться к Люсьену на службу.
Она отказалась обдумать свой поступок. Если бы она это сделала, она упала бы в обморок.
Она забилась в угол кареты, как бы раздавленная горем. Невольные движения, вызванные тряской кареты, отчасти развлекали ее, и ей стало немного лучше.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Когда Люсьен увидал, что к нему в кабинет входит г-жа Гранде, им овладела живейшая досада: «Как! Эта женщина, значит, никогда не даст мне покоя! Она, вероятно, принимает меня за одного из своих лакеев. Она должна была понять из моего письма, что я не хочу ее видеть!»
Госпожа Гранде бросилась в кресло с гордостью особы, уже шесть лет тратящей ежегодно в Париже сто двадцать тысяч франков. Эти манеры богатой дамы неприятно поразили Люсьена и уничтожили в нем всякую симпатию к ней. «Мне придется иметь дело, — подумал он, — с бакалейной торговкой, требующей уплаты долга. Придется говорить ясно и без обиняков, чтобы быть понятым».
Госпожа Гранде продолжала молча сидеть в кресле; Люсьен оставался неподвижным, в позе скорее чиновника, чем светского человека: он опирался обеими руками на ручки кресла и вытянул ноги во всю их длину. Его лицо точь-в-точь напоминало физиономию купца, терпящего убыток; в нем не было и тени великодушного чувства; напротив, оно выражало одновременно суровость, желание держаться только в рамках приличий и чистейший эгоизм.
Через минуту Люсьену стало почти стыдно за самого себя. «Ах, если бы меня видела госпожа де Шастеле! Но я бы ей ответил: вежливость скрыла бы все, что я хочу дать понять этой бакалейной торговке, гордой поклонением депутатов центра».
— Должна ли я вас просить, милостивый государь, — сказала г-жа Гранде, — чтобы вы предложили удалиться вашему секретарю?
Следуя своей привычке, г-жа Гранде и здесь повышала людей рангом. Дело шло о простом канцелярском служителе, который, увидав, что красивая дама, приехавшая в экипаже, в таком смятении вошла в кабинет, остался из любопытства, под предлогом поправить огонь, и без того горевший превосходно. Люсьен взглядом выслал его. Молчание длилось по-прежнему.
— Как, милостивый государь, — произнесла наконец г-жа Гранде, — вы не удивлены, не поражены, не смущены, видя меня здесь?