— Признаюсь вам, сударыня, я только удивлен несомненно весьма лестным для меня шагом, которого я, однако, уже не заслуживаю.
Люсьен не мог заставить себя говорить невежливо, но тон, которым эти слова были сказаны, был бесконечно далек от тона страстного упрека и делал их холодно-оскорбительными. Обида вовремя поддержала поколебавшееся мужество г-жи Гранде. Первый раз в своей жизни г-жа Гранде оказалась робкой, потому что эта столь черствая, столь холодная душа уже несколько дней находилась во власти нежных чувств.
— Мне казалось, милостивый государь, — продолжала она голосом, дрожавшим от гнева, — если только я верно поняла ваши подчас немного длинные, торжественные уверения насчет вашей высокой добродетели, что вы притязаете на звание порядочного человека.
— Так как вы, милостивая государыня, оказываете мне честь, говоря обо мне, я признаюсь вам, что стараюсь быть справедливым и, не обольщаясь, определить свое место по отношению к окружающим и их место по отношению ко мне.
— Снизойдет ли ваша способность справедливо оценивать все до того, чтобы признать, насколько опасен мой теперешний шаг? Госпожа де Вез может узнать мою ливрею.
— Именно потому, сударыня, что я вижу всю опасность этого шага, я не знаю, как примирить его с понятием, которое я составил себе о высоком благоразумии госпожи Гранде.
— По-видимому, милостивый государь, вы позаимствовали у меня это редкое благоразумие и сочли полезным изменить за сутки все те чувства, уверения в которых возобновлялись без конца и надоедали мне ежедневно.
«Черт возьми, сударыня, — подумал Люсьен, — я не буду настолько любезен, чтобы позволить вам восторжествовать надо мною при помощи ваших туманных фраз!»
— Сударыня, — возразил он с величайшим спокойствием, — эти чувства, вспоминая о которых вы оказываете мне честь, испытали глубокое унижение оттого, что своим успехом они были обязаны не только самим себе. Они бежали, краснея за свою ошибку. Прежде чем исчезнуть, они получили скорбную уверенность, что обязаны кажущейся победою лишь весьма прозаическому обещанию предоставить место министра. Сердце, которое они — конечно, без достаточных оснований — думали тронуть, просто уступило честолюбивому расчету, и нежность оказалась только на словах. Словом, я убедился, что меня… обманывают, и своим отсутствием я лишь хотел, сударыня, попытаться избавить вас от объяснения. Так я понимаю свой долг порядочного человека.
Госпожа Гранде не отвечала.
«Что ж, — подумал Люсьен, — я отниму у вас всякую возможность притворяться непонимающей». И тем же тоном прибавил:
— С какой бы твердостью и мужеством сердце, привыкшее стремиться к возвышенному, ни переносило все огорчения, имеющие своим источником грубые чувства, есть такие несчастья, которые благородное сердце переносит с досадой, а именно, когда оно ошибается в своих расчетах. Я говорю вам об этом, сударыня, с сожалением и единственно потому, что вы меня к этому вынуждаете: быть может, вы… ошиблись насчет роли, которую вы с вашим высоким благоразумием назначили мне, желая воспользоваться моей неопытностью. Я хотел, сударыня, избавить вас от этих неприятных слов и в этом смысле, признаюсь, считал себя порядочным человеком, но вы настигли меня и здесь, в моем кабинете, где я хотел укрыться от вас…
Люсьен мог бы без конца продолжать эти нисколько не затруднительные для него оправдания; г-жа Гранде была сражена. Страдания ее уязвленной гордости были бы невыносимы, если бы, к счастью для нее, не подоспело более теплое чувство. При роковых и слишком правдивых словах о предоставлении места министра г-жа Гранде закрыла глаза носовым платком. Немного спустя Люсьену показалось, что он заметил у нее судорожное движение, заставившее ее изменить позу в огромном позолоченном министерском кресле.
Люсьен невольно стал более внимательным. «Вот, — думал он, — как эти парижские комедиантки отвечают на упреки, на которые невозможно ответить!» Но его, помимо его желаний, немного растрогала хорошо разыгранная сцена крайнего горя. К тому же тело, трепетавшее у него на глазах, было так прекрасно!
Госпожа Гранде сознавала, что надо какой угодно ценой остановить роковую тираду Люсьена, который мог разъяриться от звуков собственной речи и, пожалуй, взять на себя обязательства, не приходившие ему, быть может, в голову в начале разговора. Ей надо было хоть как-нибудь ответить, но она не чувствовала себя в состоянии говорить.
Речь Люсьена, которую г-жа Гранде нашла бесконечно долгой, наконец кончилась, и г-жа Гранде нашла, что она кончилась слишком рано, так как надо было отвечать, а что могла она сказать? Под влиянием этого ужасного состояния все ее чувства изменились. Сперва она по привычке еще думала: «Какое унижение!» Однако вскоре она оказалась нечувствительной к страданиям гордости: она испытывала совсем иного рода страдание. От нее уходило то, что в течение нескольких дней составляло единственный интерес ее жизни. На что ей без этого ее салон, ее блестящие вечера, на которых было так весело и где можно было встретить лучшее придворное общество Людовика-Филиппа?