После небольшой паузы г-жа Гранде принялась плакать без удержу. Она посмотрела на Люсьена и осмелилась сделать необычайное признание:
— Все, что ты говоришь, правда; я умирала от честолюбия и от гордости. Будучи очень богатой, я поставила целью своей жизни добиться титула, — я решаюсь признаться тебе, как это ни горько, в этом смешном желании. Но не это заставляет меня краснеть в данную минуту. Я отдавалась тебе единственно из честолюбия, но сейчас я умираю от любви. Признаюсь, я недостойная женщина. Унижай меня, я заслуживаю всяческого презрения. Я умираю от любви и от стыда. Я падаю к твоим ногам, я прошу у тебя прощения. У меня уже нет ни честолюбия, ни даже гордости. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделала в будущем; я у твоих ног, унижай меня, сколько ты захочешь; чем больше ты меня унизишь, тем человечнее ты поступишь со мной…
«Неужели все это притворство?» — думал Люсьен. Он никогда не видел такой бурной сцены.
Она бросилась к его ногам. Встав из-за стала, Люсьен пытался ее поднять. При ее последних словах он почувствовал, что ее руки, ослабев, готовы выскользнуть из его рук.
Вскоре он почувствовал всю тяжесть ее тела: она была в глубоком обмороке.
Люсьен находился в замешательстве, но нисколько не был растроган. Его замешательство было вызвано только боязнью нарушить правила его личной морали: никогда не делать ненужного зла.
В эту минуту ему пришла в голову весьма странная мысль, которая сразу лишила его всякой возможности растрогаться. Третьего дня к г-же Гранде, у которой было имение в окрестностях Лиона, пришли просить пожертвования в пользу несчастных, обвиненных по апрельскому процессу, которых в мороз собирались перевезти из Перрашской тюрьмы в Париж и у которых не было теплой одежды [45].
— Мне позволительно, милостивые государи, — ответила она просителям, — считать ваше обращение ко мне довольно странным. Вам, по-видимому, неизвестно, что мой муж государственный служащий, а господин префект Лиона запретил этот сбор.
Она сама рассказывала об этом своим гостям. Люсьен посмотрел на нее и сказал, не сводя с нее взора:
— При теперешних морозах человек двенадцать этих оборванцев умрут на своих тележках: на них только летнее платье, а одеял им не дают.
— Меньше будет работы для парижского суда, — заметил толстый депутат, один из июльских героев.
Взор Люсьена был устремлен на г-жу Гранде, а она и бровью не повела.
Теперь, в обмороке, ее черты, не выражавшие ничего, кроме свойственного им высокомерия, напомнили ему то выражение, какое они имели, когда он набросал ей картину гибели арестантов, умирающих от холода и голода на своих тележках, и в разгаре любовной сцены Люсьен повел себя как человек определенных политических воззрений.
«Что мне делать с этой женщиной? — подумал он. — Надо быть гуманным, наговорить ей хороших слов и какой угодно ценой заставить ее вернуться домой».
Он осторожно прислонил ее к креслу. Она все еще сидела на полу.
Он запер дверь на ключ. Затем, обмакнув свой носовой платок в скромный фаянсовый кувшин с водой, единственную посуду в канцелярии, он смочил ей лоб, щеки и шею, не отвлекшись ни на минуту зрелищем ее красоты.
«Будь я злым человеком, я позвал бы на помощь Дебака: у него в кабинете есть всякие ароматические воды».
Госпожа Гранде наконец вздохнула.
«Не надо, чтобы она увидела себя на полу, это ей напомнило бы тяжелую сцену».
Он схватил ее поперек талии и усадил в большое позолоченное кресло. Прикосновение, к этому очаровательному телу, однако, немного напомнило ему, что у него в объятиях находится одна из самых красивых женщин Парижа, которою он может вполне располагать. Ее красота заключалась не в выразительности и грациозности, а была подлинной красотой форм, и потому она почти ничего не проигрывала от обморока.
Госпожа Гранде немного пришла в себя: она смотрела на него, полураскрыв глаза, потому что у нее ослабели веки.
Люсьен подумал, что ему следует поцеловать ей руку. Это более всего ускорило возвращение в чувство бедной влюбленной женщины.
— Вы придете ко мне? — спросила она шепотом, еле внятно выговаривая слова.
— Разумеется, можете быть уверены. Но этот кабинет — опасное место. Дверь заперта, в нее могут постучать. Маленький Дебак может явиться сюда каждую минуту…
Мысль об этом злом человеке вернула силы г-же Гранде.
— Будьте так добры проводить меня до кареты.
— Не следует ли сказать вашим слугам, что вы вывихнули ногу?