— Но тогда как же?
— Тогда…
Я чуть было не сказала: «Объяснение неизбежно». Потом вдруг почувствовала к такому объяснению такое же отвращение, как и г-жа Барбленэ. До некоторой степени? Сесиль солгала, но только до некоторой степени. Не придется ли мне прежде всего признать некоторые материальные факты? Доказать Сесиль, что она злостно их извратила, отлично. Но… что за отвратительный спор! Что останется от моего авторитета?
Потом мне показалось, что нечто в будущем защищается, ограждает свои права, открывается быть принесенным в жертву моему самолюбию, показной чести. И я замолкла.
Папаша Барбленэ не удивился моему молчанию. Его самого слишком смущало такое положение вещей.
Наконец, я сказала:
— Я должна немного подумать. Не бойтесь нескромности с моей стороны. Если я найду необходимым объясниться с вашими дочерьми, я сперва поговорю с вами. И во всяком случае, спасибо, что вы так честно действовали по отношению ко мне.
— Этого только не хватало… Значит, до завтра.
— Может быть, до завтра.
— Как, может быть? Надо, чтобы это было наверное. Я ухожу только, если это совсем наверное. Иначе я буду очень жалеть, что пришел. Обещайте мне!
— Ну, хорошо. До завтра, обещаю вам.
XI
Зачем, собственно говоря, он приходил? То, что он мне сказал, уходя, не объясняет всего. Однако, я стала спокойнее. Он не был прислан ни женой, ни кем бы то ни было другим! Не думаю, чтобы в последнюю минуту он утаил что-нибудь важное. Или, во всяком случае, он сделал это не намеренно.
Мне кажется, я могу довольно хорошо себе представить, что толкнуло его; может быть, не все причины, которые у него были, но то, как он почувствовал потребность прийти. Я отправила бы всех этих людей к черту, но бесспорно, что сейчас мы все страшно тяготеем друг к другу. Мне самой, если б я прислушалась к себе… мне ужасно хочется одного, только одно удовлетворило бы меня сейчас: это повидать Сесиль и Март, одну после другой и обеих вместе, по очереди; быть в той же темной комнате, допрашивать друг друга, мучить друг друга, вырывать друг у друга правду, говорить жестокие слова, оскорбительные, может быть; но с уверенностью, что не можешь расстаться добровольно, благодаря чему даже оскорбления не непоправимы, не порывают ничего, так как нет и речи о том, чтобы встать и уйти с возмущенным видом. Именно это помогает облегчить сердце. Имеешь мужество дойти до конца своего раздражения, до полного истощения своей злобы, потому что чувствуешь, что есть ограда, которая мешает бежать после удара, и что потом будет время объяснить свою ярость, найти ей оправдание, может быть попросить прощения.
Да, я представляю себе Март, с глазами, полными слез, ее тонкие руки, белые, с голубыми жилками, отдающиеся моим.
Я бы даже хотела очутиться перед г-жой Барбленэ (хотя, видит бог, как эта особа мне иногда противна, и сегодня я в таком настроении, что одно воспоминание о ее манерах способно довести меня до скрежета зубовного!), я бы хотела очутиться перед ней, переносить ее намеки, ее поклепы, вызвать их, выпотрошить ее тайные мысли, почти что заставить ее сказать мне то, чего она еще не решалась сама подумать.
Я бы обошлась без завтрака, чтобы сбегать туда, если бы — смела. Мари Лемиез? Tête-â-fête с Мари Лемиез будет отвратительно пресен. Между нами нет ни малейших осложнений. Чем мы связаны? Мне безразлично все, о чем мы можем говорить. Обеды с Мари… дружба с Мари, я вижу, как она взлетает на воздух, словно нелепый шар, который, вырвавшись из детских рук, болтается под потолком.
А Пьер Февр?
Пьер Февр — да. Хочется ли мне увидеть его, его тоже, сейчас, объясниться с ним? Нет, не объясниться: увидеть, может быть; и к тому же не так, как обычно видишь людей. Но, например, как портрет, который достаешь из ящика наедине с самой собой, или как лицо, которое приближается к вам во сне. Или, если бы я была в одной зале с ним, нужно было бы еще много других людей; мы были бы довольно далеко друг от друга, мы бы не разговаривали, мы бы едва обменялись взглядом.
Однако, какой у меня для него есть рассказ, с посещением папаши Барбленэ, ссорой двух сестер, этой ссорой из-за Меня и из-за него! Долгий разговор об этом с Пьером Февром был бы очень приятной вещью, вещью, достойной его смеха, достойной быть внезапно увенчанной его «ха! ха! ха!», которое я как будто слышу. Он идет слева от меня. Он немного выше меня. Пользуясь самыми простыми словами, мы словно говорим на языке посвященных. Смысл того, что мы говорим, целиком сосредоточивается между нами. Ничего приятнее не могло бы случиться со мной сегодня. Но я замечаю, что из всего, что мы воображаем, не всегда самое приятное привлекает нас прежде всего.