- Разница в том, - осторожно вставил Петтерсон, - что решение принял ты. А ей пришлось подчиниться.
- Боже, но это было более десяти лет назад!
- За десять лет можно столько накопить в себе. За десять лет можно почувствовать свою бесполезность.
- Бесполезность! - Оливер скатывал маленькие хлебные шарики из оставшихся на столе крошек и щелчком направлял их, целясь в бутылку вина. - Она заботилась о сыне, о доме...
- А тебя бы устроило только и делать, что воспитывать сына и вести хозяйство всю жизнь? - спросил Петтерсон.
- но я не женщина.
Петтерсон усмехнулся.
- А что полагается делать мужчине? - сострил Оливер. - Организовать женский клуб? Интересный проект для женщин, которым нечего делать между тремя и пятью часами дня. - И он подозрительно посмотрел на Петтерсона. А ты откуда все это знаешь? - спросил он. - Она с тобой откровенничала?
- Нет, - ответил Петтерсон. - Зачем?
- А твоя жена? - перешел в наступление Оливер. - Как насчет Катрин?
После момента нерешительности Петтерсон ответил:
- Катрин потерянная покорная душа. Она оставила все свои надежды, когда ей было девятнадцать. А может и не оставила. Может, я вовсе не знаю ее. Может, она забирается на чердак и пишет порнографические романы или имеет толпу любовников как отсюда до Лонг Айленда. Мы так редко общаемся, что я не успел определить. У нас совсем другой брак, - с сожалением заключил он. - Не существует поступка с моей или ее стороны, который мог бы вывести из равновесия кого-то из нас. - Он горько улыбнулся. - Или даже просто взволновать.
- Почему же тогда ты так долго терпишь? - настойчиво спросил Оливер. - Почему ты не ушел?
Петтерсон пожал плечами и почти откровенно признался:
- Не стоит утруждать себя.
- Бог мой, - сокрушался Оливер. - Вот тебе и семейная жизнь.
С минуту они сидели в тишине, подавленные, погруженные в раздумья о сложности, бесцельности и запутанности жизни. Петтерсон отвлекся от Оливера и задумался о других проблемах, которые ждали его на работе, в офисе. Миссис Саерс, которой всего тридцать три года, страдала анемией, постоянно чувствовала усталость, такую усталость, что, по ее словам, когда она встает в полседьмого утра, чтобы приготовить завтрак и позаботиться о детях, она будто несет крест, и это была правда. И ничего, насколько Петтерсон понимал, в этом случае сделать нельзя. Мистер Линдси, механик, уже не мог держать инструмент в изуродованных артритом руках, и от усилий, которые требовались, чтобы скрыть это от начальника, у него лицо покрывалось потом с того момента, как он входил в цех и до самого возвращения домой. И здесь ничем нельзя помочь. А та женщина, обратившаяся за помощью на третьем месяце беременности, в то время как ее муж уехал в Панаму шесть месяцев назад. Все это было обыденное, случайное горе и болезни, с которыми человечество приходит к докторам каждый день. А дальше - газеты полные трагедий - мужчины, идущие воевать в Испанию, завтра они, наверное, будут уже мертвы и покалечены, люди которых преследуют и уничтожают в Европе...
По этой объективной шкале, оценивал Петтерсон, боль и несчастье Оливера не так уж велики. Только никто не измеряет свою боль в объективных единицах, и тысячи смертей на другом континенте не перевесят твоей собственной зубной боли.
Нет, поправил себя Петтерсон. Это не так. Нужно еще учесть и вопрос терпимости. Болевой порог может так различаться - кто-то может пережить ампутацию, издав только стоический вздох, а другой человек получит болевой шок только ушибив палец. Наверное, Оливер - человек с низким порогом чувствительности, когда речь идет о супружеской измене.
- Самовыражение, - задумчиво повторил Оливер, разглядывая свои руки, лежащие на скатерти.
- Что? - переспросил Петтерсон возвращаясь к действительности.
- Твоя теория, - напомнил Оливер.
- А, да, - улыбнулся Петтерсон. - Но ты должен учесть, что это всего лишь теория, не подтвержденная научными опытами.
- Продолжай, - настаивал Оливер.
- Ну, у таких как ты, которые настаивают на собственных решениях...
- Но это не моя прихоть, - протестовал Оливер. - Я бы с радостью переложил ответственность на кого-то другого. Но люди вокруг ведут себя беспечно...
Петтерсон улыбнулся.
- Вот именно. После нескольких лет такой жизни, мне кажется, женщине больше всего на свете должно захотеться принять одно очень важное решение самостоятельно. А ты перекрыл ей все пути - ты указывал ей, где ей жить, как жить, как воспитывать сына. Господи, да вспомни, ты даже указывал ей, что готовить на обед.
- У меня особые требования к еде, - оправдывался Оливер. - И почему бы мне не кушать то, что мне хочется в собственном доме.
Петтерсон рассмеялся и через мгновение к нему присоединился Оливер.
- Хороша должна быть моя репутация в этом городе.
- Что правда, то правда, ты слывешь человеком, который знает, чего хочет.
- Но если она была не согласна, почему она молчала? В нашем доме никто не давал обет молчания и покорности.
- Может, она боялась, а может, не знала, что не согласна до этого самого лета.
- Пока не появился двадцатилетний мальчик, - угрюмо продолжил Оливер, - которому нужно бриться не более двух раз в неделю, которому больше нечего делать, только болтаться у озера все лето и заигрывать с замужними женщинами.
- Может и так, - согласился Петтерсон.
- По крайней мере, - продолжал Оливер, - если бы это была страсть, если бы она влюбилась в него, если бы готова была пойти на жертву ради него! Но он сам сказал, что она расхохоталась, когда он сделал ей предложение! Просто легкомыслие!
- Здесь я тебе ничем не могу помочь, - сказал Петтерсон. - Думаю, что через некоторое время, ты сам будешь рад, что это всего лишь легкомыслие.
Оливер нетерпеливо постукивал по столу.
- И в довершение всего, она еще и проявила такую неосторожность - не сумела скрыть это от ребенка.
- О, - сказал Петтерсон, - детям приходится иногда видеть вещи похуже. Они видят трусость, или жестокость, или подлость своих родителей...
- Тебе легко говорить, - сказал Оливер. - У тебя нет сына.
- Пошли его на пару лет в школу, - ответил Петтерсон, не обращая внимания на замечание Оливера, - и он все забудет. Дети легко забывают.
- Ты думаешь?
- Уверен, - с наигранной легкостью ответил Петтерсон.