Джеф попытался что-то сказать, но не смог. Он вырвал руку, резко развернулся и скрылся за углом дома. Глядя на него, Люси чуть не разрыдалась. И не потому что он уходил, и она никогда больше не увидит его, и не потому что какое-то время они были близки, и теперь все это было перечеркнуто. Она хотела зарыдать, потому что он выглядел таким неуклюжим, потому что она знала, как больно он ранен, и что это ее вина.
14
Когда Джеф ушел, Оливер повернулся к Люси:
- Где Тони? - спросил он.
- Он вернется через несколько минут, - ответила Люси.
- О, - Оливер окинул взглядом вещи расставленные на крыльце. - А где твои вещи? - спросил он. - В доме?
- Я не укладывала вещи, - сказала Люси.
- Но я же предупредил в телеграмме, - Оливер произнес эти слова с прежним обычным раздражением, вызванным нерасторопностью жены, - я же сказал быть готовой к трем часам. Мне хочется всю дорогу ехать в темноте.
- Я не могу ехать домой, - ответила она. - Ты разве не получил мое письмо?
- Получил, - Оливер не скрывал своего нетерпения. - Ты сказала, что нам нужно многое обсудить. Мы можем поговорить дома, а не здесь. Мне не хочется здесь задерживаться. Иди и уложи вещи.
- Не так-то все просто, - не сдавалась Люси.
Оливер вздохнул.
- Люси, - начал он. - Я все обдумал. Я решил забыть все, что произошло этим летом.
- Действительно? - в ее словах проскользнули непривычные жесткие нотки.
- Я приму твое обещание, что это больше не повторится.
- Действительно? - теперь твердость ее голоса перешла в беспощадный металл. - И ты поверишь мне на слово?
- Да.
- Две недели назад ты не верил ни одному моему слову.
- Потому что ты лгала, - ответил Оливер.
- Почему ты думаешь, что я не солгу снова? - спросила Люси.
Оливер присел, лицо его выражало крайнюю усталость. Голова бессильно опустилась на грудь.
- Не мучай меня, Люси.
- Ответь мне, - беспощадно настаивала Люси. - Откуда ты знаешь, что я снова не солгу?
- Потому что я ВЫНУЖДЕН верить тебе, - почти беззвучно произнес Оливер. - Я все это время просидел один в нашем доме и пытался представить себе свою жизнь без тебя... и я понял, что не смогу вынести этого.
- Даже если я лгу, а ты ненавидишь лжецов? - Люси стояла над Оливером и беспощадно продолжала: - Даже если я вызываю у тебя отвращение?
- Я стараюсь забыть все, что я говорил, - отвечал Оливер.
- А я не могу забыть, - сказала Люси. - Ты был прав. Это действительно отвратительно. Я сама себе противна.
Оливер поднял голову и посмотрел на нее.
- Но ты изменишься теперь?
- Изменюсь? - переспросила Люси. - Да, изменюсь. Но наверное, не так как ты думаешь.
- Люси, разве ты не любишь меня? - Он задал этот вопрос впервые в жизни.
Люси задумчиво посмотрела на мужа.
- Да, - медленно произнесла она. - Да, люблю. Я все последние десять лет думала о тебе. О том чем я тебе обязана. О том как ты нужен мне. Сколько ты сделал для меня. Как ты прочно стоишь на ногах. Как ты надежен.
- Люси, - ответил Оливер, - мне приятно слышать это.
- Погоди, - перебила она. - Не спеши. Но ты сделал и кое-что другое, Оливер. Ты воспитал меня. Ты обратил меня в иную веру.
- Обратил в другую веру? - непонимающе переспросил Оливер. - Что ты имеешь в виду?
- Ты всегда так много говорил о принципах, о правде, о том, что на все нужно смотреть трезво, не обманывать себя. Ты даже написал письмо Тони на эту тему этим летом, когда ты волновался о его зрении.
- Да, написал, - подтвердил Оливер. - Ну и что?
- Я всего лишь твоя ученица, - объяснила Люси. - Я самая плохая ученица, потому что первый человек, на котором я испытала свою новую веру - это ты.
- О чем ты? - не понимал Оливер.
- Ложь ранит тебя, правда, Оливер? Люси говорила спокойно, будто втолковывала математическую проблему.
- Да, - согласился Оливер, но голос его при этом звучал устало, он будто защищался.
- Обман любой, чей угодно вызывает в тебе отвращение, - Люси не оставляла своего учительского назидательного тона.
- Да, конечно, - опять согласился Оливер.
- И ты веришь в это? - спросила Люси.
- Да.
- Тогда ты лжешь, - сделал вывод она.
Оливер раздраженно вскинул голову. - Не смей так говорить.
- Ты лжешь мне, - сказала Люси. - Но больше всего ты лжешь себе.
- Я не лгу, - напряженно произнес он.
- Мне доказать это? - Люси говорила дружеским бесстрастным тоном. Мне доказать, что большая часть твоей жизни основана на лжи?
- Ты не сможешь этого сделать, потому что это неправда.
- Не правда? Давай отвлечемся от нас самих на минуту. Кто твой лучший друг?
- К чему ты клонишь? - спросил Оливер.
- Я о Сэме. Добрый доктор Петтерсон. Вы с ним знакомы уже двадцать лет. Он с женой каждый день бывают у нас. Ты играешь с ним в гольф. Ты делишься с ним. Не удивлюсь, если ты уже рассказал ему об этой... неприятности у нас с тобой.
- Кстати говоря, действительно рассказал, - подтвердил Оливер. - Мне нужно было поговорить с кем-то. Он и твой друг тоже. Он посоветовал мне вернуться к тебе.
Люси кивнула.
- Мой друг, - повторила она. - И твой друг. А что ты знаешь о докторе Петтерсоне, нашем близком друге?
- Он умен и объективен, - ответил Оливер. - Он еще и прекрасный доктор. Это он вытащил Тони.
Люси снова кивнула.
- Все это так. Но кроме этого есть еще кое-что, правда? Например, о его отношениях с другими женщинами.
- Ну, нельзя быть полностью уверенным.
- И вот ты опять лжешь, - мягко вставила Люси. - Теперь понятно, что я имею в виду? Ты ведь знаешь, что у них с миссис Вейлс. Ты знаешь и об Эвелин Стивенс. ты знаешь, что было между ним и Шарлоттой Стивенс, потому что все это началось в нашем доме два года назад. И с тех пор эта история обсуждалась нашими гостями прямо за столом.
- Ладно, - сдался Оливер. - Я знаю.
- А теперь я скажу тебе еще кое-что, - спокойно продолжала Люси. - Он делал попытки и в мою сторону. Потому что именно такой он человек. Потому что он не может посмотреть на женщину дважды, не проявив этого. И ты должен был это знать тоже.
- Я не верю в это.
- Веришь. Ты бывал у него сотни раз, ты приглашал его к нам. И этих тоже. Мужья и жены. Преданных, разведенных, неудовлетворенных, любопытствующих, развязных... ты всех их знал. И ты был с ним обходителен, дружелюбен, а когда шли сплетни или начинался газетный скандал, ты смеялся. Но когда удар пришелся в твои ворота, ты не смеялся. Вся твоя терпимость, цивилизованность, юмор оказались не для внутреннего пользования.