Сейчас его рука лежала на подбородке его собственного сына, и он понимал, что ему не достает отцовской уверенности для проведения того же самого ритуала. Оливера смутно подавляло ощущение повторяемости событий, которые совершенно по-разному были окрашены любовью и счастьем. Вспоминая впрервые за долгие годы все минувшие летние каникулы, полузабытые имена и лица друзей, заброшенные комнаты летнего дома, пышущего здоровьем отца, с его уверенными руками, отца которого уже давно нет в живых, Оливеру пришло в голову, что у сына наверняка будет повод обижаться на своего отца, когда Тони в свою очередь оглянется назад с вершины собственной зрелости на этот полукомичный, полуторжественный эпизод, происходящий в неуютной до предела аккуратной комнате общежития с нелепо свисающим с потолка скелетом и картой мира, утыканной отметками будущих убежищ.
Но Оливер был уверен, что его лицо не выдавало его чувств и мыслей, пока он обыденно соскабливал слой пены с подбородка и скул Тони. Он закончил, сняв последний пучок волос с верхней губы мальчика, и сделал шаг назад. - Ну вот, - заключил он. - Теперь умойся.
Тони склонился над умывальником, и набирая ладонями воду энергично плескался, в то время как Оливер наблюдал за согнувшейся голой спиной, такой худеноькой, но выдающей жилистый рельеф мышц, который скрывал мешкованый пиджак. Коже, как внезапно заметил Оливер, была такой же, как и у Люси - нежной, гладкой, белоснежной со здоровым розовым оттенком просвечивающихся сосудов.
Когда Тони выпрямился и вытер лицо, он впревый раз за все время посмотрел в зеркало над умывальником. Разглядывая себя, он одной рукой провел по непривычно гладким щекам. Оливер, стоявший позади, встретился глазами с зеркальным изображением сына. Без очков это были глаза Люси огромные, темно-серые, умные. Вдруг, рассматривая в зеркале чистое гладкое худощавое лицо юноши, Оливер понял, что Тони будет по-настоящему привлекательным мужчиной.
Как будто прочитав мысли отца, Тони улыбнулся Оливеру в зеркале.
- Черт, - сказал он, одновременно смущенный и довольный собой. - Они все просто умрут.
И оба усмехнулись. И Оливер понял, что не сможет оставить Тони на день Благодарения у Холлисов, на их попечение и добросердечное оплаченное гостеприимство, не сможет оставить Тони под сочувственными и плаксивыми взглядами грудастой женушки Холлиса, которая будет предсказывать печальное будущее молодого Крауна и всех брошенных мальчиков, чьи родители были в Индии, или же тех, у кого родители развелись, и кто не смог получить приглашение от семейств, еще не пострадавших от развода.
- Складывай вещи, Тони, - резко и сухо приказал Оливер. - Ты едешь со мной на выходные.
Секунду Тони оставался неподвижным, стараясь в зеркале поймать взгляд отца. Потом, без всякой улыбки он кивнул, надел рубашку и неспеша, очень тщательно начал укладывать чемоданы.
По пути в Нью Йорк уже почти на въезже в город Тони задал вопрос:
- Как мама?
- Прекрасно, - ответил Оливер.
Впервые за эти два года они упомянули Люси.
Люси прибыла в бар отеля Пенсильвания без пяти шесть. Придерживаясь какой-то несформулированной неясной клятве, которую она дала себе сама, она теперь никогда не опаздывала и никогда не заставляла Оливера ждать, когда они собирались куда-то вместе или назначали встречу друг другу. Бар был полон мужчин, зашедших пропустить поледний стаканчик по дороге домой, перед тем как сесть на поезд в Нью-Джерси или Лонг-Айленд. В баре была вывеска, что женщины без сопровождения мужчин не обслуживаются.
Она села за столик и заказала виски.
Она скромно сидела в углу в ожидании мужа и без всякой стыдливости разглядывала мужчин в баре, не опуская глаз, когда ей приходилось встречаться взглядом с одним из них. Все они выглядели серыми и уставшими за день, они жадно глотали виски, будто не могли бы иначе выдержать поездку домой и вечер в кругу семьи. Сама же она, только что из ванны, нарядно одетая и готовая к предстоящему отдыху, смотрела на них с некоторым сожалением и презрением, разглядывая их поношенные отдающие офисной скукой одежды. Она мысленно предвкушала обед с Оливером в итальянском ресторане неподалеку, который они оба очень любили. А потом ночь вдвоем в поезде. Она по-детски обожала поезда, и чувствовала себя очень уютно и благопристойно, когда спала в купе под стук колес. Оливер был прекрасным спутником - внимательным, заботливым, гораздо более разговорчивым и веселым, чем дома.
И тут она увидела направляющегося к ней Оливера. Она улыбнулась и помахала ему. Он не улыбнулся в ответ, только остановился на мгновение, поджидая кого-то, идущего позади. Оба стояли в тридцати футах от нее в узком проходе между столиками, в густом облаке сигаретного дыма.
Люси сморгнула и потрясла головой. Не может быть, подумала она.
И вот две фигуры напрвились к ней, и сама не понимая, что происходит, Люси встала. Увидеть его здесь, подумала она. В этом баре.
Оливер и Тони остановились по другую сторону столика. Они стояли так, молча глядя друг другу в лицо.
- Привет, мама, - сказал Тони , и она услышала как изменился его голос.
- Привет, Тони, - ответила она.
Она переводила взгляд с одного лица на другое. Тони казался усталым, но нисколько не смущенным или неловким.
Оливер внимательно следил за Люси изучающим и немного угрожающим взглядом.
Люси тихо вздохнула. Потом она вышла из-за столика, обняла Тони и поцеловала его в щеку. Он стоял держа руки по швам, безропотно давая себя поцеловать.
Он выглядит слишком высоким и взрослым для моего сына, подумала Люси, чувствую взгляды окружающих, наблюдавших семейную сцену.
- Мы не едем на Юг, - заявил Оливер. - Мы едем домой на выходные.
Это было не просто заявление, и она поняла это. Это было требование, вопрос, признание перемен и предупреждение.
Люси ненадолго замялась, потом сказала:
- Конечно.
- Вы оствайтесь здесь, а я пойду напротив и сдам билеты. Скоро вернусь.
- Нет, - сказал Люси, испугавшись при мысли о том, что ей придется так внезапно остаться наедине с Тони. - Здесь так накурено и шумно. Мы пойдем с тобой.
Оливер кивнул.
- Как скажешь.
На вокзале она старалась стать поближе к Оливеру у окошка кассы, пока он говорил с клерком. Она не пересавая болтала. Ее голос казался ей самой высоким и неестественно возбужденным.