Обе женщины засмеялись заговорщическим, незлобным смехом.
- Вы должны остаться и научить меня, как вам это удалось. Я никогда не смогу примириться с мыслью, что нужно стареть. Когда мне было шестнадцать, я поклялась себе покончить собой в день, когда мне исполнится сорок. Может, вам удастся спасти меня, - сказала Дора.
Научить, подумала Люси, глядя на свою невестку с улыбкой, но испытывая при этом чувство тяжести. Весь секрет в страданиях и одиночестве, в неуверенности в каком-либо малейшем успехе, в постоянном ожидании нападения. Секрет, если хочешь знать, в постоянной борьбе.
- Жаль, что только утро, - сказала Дора. - Мы должны бы выпить, чтобы отметить нашу встречу после стольких лет.
И девушка бросила на Люси вопросительный взгляд.
- Вы думаете это большой грех выпить в такой ранний час?
Люси посмотрела на часы. Девять тридцать пять.
- Ну... - неуверенно начала она. Она знала немало женщин, которые искали повод выпить в любое время дня и ночи. Может, это тот случай? Может, именно поэтому Тони старается держаться подальше от этого дома...
Девушка хихикнула.
- Не смотрите на меня так, - сказала она, как бы читая мысли Люси. Я еще ни разу в жизни не пила утром.
Люси снова засмеялась. Ей понравилась догадливость девушки.
- Мне кажется это нелохая идея, - сказала она.
Дора встала и подошла к маленькому столику с мраморным верхом, который стоял у стены. На нем было несколько бокалов и бутылок. Она налила в два бокала скотч и добавила содовой. Ее движения были точными и грациозными, она была похожа на серьезного и хрупкого ребенка, когда, склонив голову старательно отливала и размешивала жидкости. Наблюдая за ней, Люси ощутила даже неприязнь к сыну за то, что он причиняет боль такой девушке, которая благодаря своей красоте имеет право претендовать с первого же взгляда на себя в зеркало на любовь и восхищение, который должны стать естественным климатом всей ее жизни.
Дора протянула Люси бокал.
- На французских фестивалях в маленьких городках, - оправдывалась она. - Часто пьют по утрам. Приглашают много гостей и рекламируют в газетах вина - "Вер дАмитье" или "Суп дОнер". Это значит кубок дружбы, перевела она, - или почетный кубок. А мы как назовем это?
- Ну, давай подумаем, сказала Люси. - Может назовем и так, и так.
- И так и так. - Дора кивнула и подняла бокал, они выпили. Дора не сразу проглотила, смакуя жидкость. - Теперь мне понятно, почему люди пьют по утрам. Утром это приобретает особую значимость, правда?
- А теперь, - сказала Дора между глоками. - Я уже достаточно тут наболтала о себе и Тони. А как вы? Что вы здесь делаете? Путешествуете?
- Отчасти да, - ответила Люси. - Я работаю в одной организации в Нью-Йорке, которая более или менее неофициально связана с Объединенными Нациями. Они работают с детьми. Мы как бы вмешиваемся в дела политиков, заставляя их краснеть за неправильное отношение к вопросам детского труда или кредитования образования или же обеспечения малышей прививками и несколькими пинтами бесплатного молока в год. И мы очень настойчивы в борьбе за права незаконнорожденных детей. Ну и всякой такое. - Она говорила легко, но в ее словах чувствовалась гордость за свое дело и нескрываемая заинтересованность в успехе.
- И много платят нам из Америки, и мы сейчас думаем, на что их потратить. Я уже пять недель езжу по Европе, с торжественным видом посещаю собрания, делаю записи и глажу маленькие черные головки детей Греции, Югославии и Сицилии. Прошлой ночью я была на конференции, которую переводили на три языка и мы закончили в час ночи, я умирала с голоду, когда наконец добралась до гостиницы, потому что так и не успела пообедать в тот день. Вот так я попала в тот бар и увидела Тони...
- По вашим словам вы очень важная персона, - сказала Дора с юношеским восторгом. - Вы даете пресс-конференции и так далее?
- Иногда, - улыбнулась Люси. - Я занимаюсь контролью рождаемости.
- А я никогда ничем не занималась, - рассеянно сказала Дора, вертя в руках бокал. - Я даже не окончила колледж. Я приехала сюда на каникулы и встретила Тони, ну и забыла про свой колледж... Должны быть, это так прекрасно, чувствовать себя полезной.
- Да, действительно, - серьезно сказала Люси, от души соглашаясь с девушкой.
- Может, когда Тони наконец оставит меня, - совершенно обыденно предположила Дора, - я буду что-то предпринимать, чтобы стать полезной.
Дверь столовой медленно отворилась и в проеме показалась глова маленького мальчика.
- Мамочка, - сказал он. - Ивон говорит, что сегодня у нее выходной, и если ты не против, она возьмет меня с собой к своей невестке. У ее невестки есть клетка с тремя птичками.
- Зайди, Бобби, и поздоровайся, - приказала Дора сыну.
- Мне нужно дать ответ Ивонн, - сказал мальчик. - Прямо сейчас.
Но он все равно послушно вошел в комнату, застенчиво обходя вниманием Люси. Он держался прямо, скованно. У него были задумчивые серые глаза и высокий покатый лоб. Волосы были коротко подстрижены, носил он шортики и вязанную рубашку, которые обнажали его голые ручки и ножки, покрытые шрамами и ссадинами - обычными свидетельствами детских шалостей. В общем ребенок выглядел крепким и подтянутым.
Люси посмотрела на него ошарашенно, даже забыв надеть обычную улыбку, вспоминая как выглядел Тони в этом возрасте. Почему она не сказала мне, что у них сын, подумала Люси, снова возвращаяясь к своему первоначальному недоверию и настороженности. Ей казалось, что Дора преднамеренно, с каким-то неизвестным ей внутренним мотивом скрыла от нее эту очень важную информацию.
- Это твоя бабушка, - сказала Дора, мягко поглживая волосы мальчика. - Поздоровайся, Бобби.
Не произнося ни слова, по-прежнему глядя в сторону, мальчик подошел к Люси и протянул руку. Они торжественно поздоровались. Затем, не сдержавшись и понимая, что рискует испугать или обидеть ребенка, Люси взяла его на руки и поцеловала. Бобби вежливо стоял и терпеливо ждал, когда его отпустят.
Люси прижимала ребенка к себе, не потому что хотела продлить момент нежности, а потому что боялась, что он заметит слезы в ее глазах. В эти мгновения обнимая худые плечики ребенка, ощущая пальцами нежную упругую детскую кожу, Люси почувствовала, как на нее сразу навалились и приобрела реальность острая боль потерь и ушедших лет, которы до сих пор казалось существовали только теоретически. Она прониклась этим острым печальным и так внезапно материализовавшим чувством.