#даже делая скидку на возможные преувеличения со стороны Доры, Тони произвел на Люси весьма странное впечатление.
И ко всему этому примешивался образ внука, на что-то надеявшегося и уязвимого, застрявшего в клубке неудач и непониманий своих родителей, и еще настолько юного, что ему недоступны были мрачные течения, которые коверкали жизнь взрослых и которые неизбежно влияли на его собственную судьбу. Боже, подумала Люси, а что из него-то получится? Сколько будет продолжаться эта кара?
И вдруг ее напугало воспоминание об улыбке сына в неприглядной гостинной, когда он стояла между женой и матерью, скривив рот в цинничном недоумении. Вся сцена была ей противна. Улыбка казалось издевается над ней, унижает ее и ставит под угрозу все, что она так старательно созадавала все эти послевоенные годы - чувство осмысленности и наполненности своей работой, ощущуение собственной запоздалой зрелости, согласия с самой собой, гордости за преодоленные трудности, стойкость перед лицом собственных ошибок, вступление в шестой десяток своей жизни целостным здоровым и полезным человеком. Теперь одна мысль об улыбке Тони наносило удар всему этому, и снова Люси чувствовала, как из-под ног уходит почва, как в конце далекого лета на далеком озере. Она была неуверенна в себе, пристыжена, полна нелюбви. Как-то, как-то нужно отучить его от этой улыбки.
Люси чувствовала, что суетится, делает ненужные вещи, потому что боится предстоящей встречи. Что она надеется добиться здесь за несколько минут за чашкой кофе? Ведь надо объяснит целую жизнь, построить мост через огромную пропасть, а это не делается за полчаса за столиком в бистро. Ей нужно было время, как можно больше времени, и при этом должна быть совсем другая обстановка, а не это ужасное кафе с неопрятными официантами, грохочущими стаканами где-то за спиной и с каким-то небритым молодым человеком, за которым наверное охотится полиция и который сейчас спокойно изучает таблицу бегов в нескольких столиках от не.
Она нервно открыла сумочку и вынула маленькое зеркальце, тщательно изучая свое лицо. Она показалась сама себе взволнованной и неестественной, это не ее лицо, оно не соответствует ситуации. Она отложила в сторону зеркальце и хотела уже было закрыть сумочку, как вдруг ей на глаза попался конверт, который она взяла из чемодана в гостинице. Люси вынула письмо из сумочки и в голове ее начал медленно зреть план.
Из конверта Люси достала письмо - четыре листочка тонкой бумаги, которая протерлась и была почти прозрачной на сгибах. Уже много лет она не перечитывала его, она захватила его с собой в последний момент, уезжая из Америки, даже не отдавая себе отчет в том, какие чувства руководили ею в тот момент, просто подумав:"Ну уж раз я собираюсь побывать в Европе..."
Она открыла письмо и начала читать.
"Дорогая миссис Краун, я пишу вам из госпиталя и сожалею, что вынужден сообщить вам о вашей утрате."
На листке стояла печать Красного Креста, почерк был корявым, полуграмотным, выдающим страдания и физическую боль автора.
"Полагаю, что Военный Департамент уже сообщил вам о майоре, но я был там с майором, и знаю, что людям легче, когда они узнают, как именно все произошло, от тех был рядом. Городок назывался Озьер, если только цензор не вычеркнет его, но никогда нельзя знать, что они могут разрешить, и я надолго запомню это название, потому что меня там ранили тоже. Только мне повезло, потому что я небольшого роста, а майор, как вы помните, был высоким, а автомат должно быть косил только по одной высоте, и мне угодило в плечо и шею (две 30-калибровки), а майор - он повыше - получил пулю в легкие. Если это может быть утешением, он так и не узнал, что с ним произошло. Там еще был француз, но он быстро бросился в канаву и его даже не царапнуло. Я начал читать газеты, когда вернулся домой, и они изображают этот прорыв как парад, но поверьте мне, я был там, это не парад. Я был в батальоне разведки при основных силах, у нас было несколько самоходок, но в основном джипы, и мы были разросаны по местности и никто не знал, где остальные, можно было нарваться на немцев, некоторые из них атаковали, некоторые группы просто искали случая самим сдаться в плен. Никогда нельзя было знать наверняка, на что попадешь, пока не откроют по тебе огонь. Тогда нужно было бежать и звать на помощь по радио, если повезет конечно. Вот такая у нас была рабюота. Я не жалуюсь, потому иначе воевать нельзя, это я понимаю. Как вы наверное знаете, майор был при подразделении Г2 основных сил, и при нормальном положении вещей более безопасной и удобной работы и придумать нельзя, но майор был не такой как остальные офицеры, хотя я уверен, что и они не сидят там без дела и делают все как можно лучше. Но он всегда высматривал, где труднее, везде ездил сам, и его джип уже знали, он сам несколько раз участовал с нами в боях, и мне приятно отметить, что для своего возраста он был так смел и бесстрашен. И если и был у него один недостаток, так это то что он подставлял себя там, где в этом не было необходимости. В тот день, когда его убили, мы были расположены на нескольких