- Я не желаю об этом слышать.
- Почему бы и нет? Тебе уже двадцать лет, - сказал Оливер. - Я знаю, что ты восходящая звезда в этой области. Я не оскверняю ушки девственницы. Познай Отца и Мать своих. Если ты не можешь почитать их, то хоть познай их. Это не самое лучшее, но другого нет. Война снова сделала меня мужчиной. У меня был роман с официанткой в городишке Колумбия, Северная Каролина. Я отбил ее у офицера и двух капитанов из адъютансткого штаба в самую последнюю неделю. Это были ужасно жаркие выходные дни и все девушки ходили без чулок. Если бы я был католиком, я бы серьезно подумал, стоит ли подчиняться приказам. Ты мой священник, - сказал он, - и моя любимая исповедальня находится на девятом этаже отеля "Шелтон".
- Я пошел, - Тони направился к двери. - Сам поухаживай за собой, и напиши мне свой адрес и...
- На прощание, - сказал Оливер. - Три бурбона. Где бутылка? - Спросил он заплетющимся языком. - Где проклятая бутылка?
Он оглядел пол вокруг стула и нашел бутулку. Он налил себе треть рюмки виски. Снова поставив бутылку на пол, он прикрыл один глаз, как стрелок, и швырнул пробку через всю комнату в мусорную корзину.
- Два очка, - удовлетворенно сказал он. - Ты знаешь, что в молодости я был спортсменом? Я мог бегать целый день, был ловок в бейсболе, хотя лучшие нападающие все левши. Я давал длинные подачи, хотя не всегда достаточные, чтобы стать действительно первым. У меня были задатки и большого военного деятеля, мой двоюродный дядя погиб в Вилдернессе, но Первая мировая война излечила меня. Я провел шесть месяцев в Бордо во Франции, и единстсвенный выстрел, который я услышал, был сделан разъяренным полицейским по двум синегальцам, которые пытались взломать витрину винного магазина. Не уходи еще, - взмолился он. - Когда-нибудь твой сын спорсит тебя: "Какие героические события были в нашей семейной истории?" и у тебя сожмется сердце потому, что ты не задержался еще на пять минут и не впитал в себя старые семейные традиции. На нашем щите три великих слова - Самоубийство, Неудача и Измена. И пусть хоть одна американская семья скажет, что у них лучше.
- Ты уже бредишь, - сказал Тони оставаясь у двери. - Ты болтаешь несуразицу.
- Это подсудно трибуналу, сын, - серьезно сказал Оливер со своего стула. - Своя рубашка ближе к отелю "Шелтон".
Тони открыл дверь.
- Не надо, - вскричал Оливер. Он с трудом встал со стула, покачиваясь, но бережно держа бокал. - У меня есть что-то для тебя. Закрой дверь.Только на пять минут. - Его лицо мучительно исказилось. - Прости. У меня был тяжелый день. Закрой дверь. Я не буду больше пить. Видишь...
Он неуверенно поставил бокал на столик.
- Последняя жертва. Подойди сюда, Тони, - упрашивал он, покачивая головой. - Закрой дверь. Не оставляй меня одной пока. Я завтра покидаю эту страну, и ты будешь свободен от меня бог знает сколько лет. Ты можешь подарить мне еще пять минут. Пожалуйста, Тони. Я еще не хочу оставаться один.
Неохотно Тони закрыл дверь. Он вернулся в комнату и скованно уселся на кровати.
- Ну, вот, - сказал Оливер. - Хороший мальчик. Дело в том, что сегодня я пил ради тебя. Не смейся. Ты меня знаешь - я не пьяница. Просто я так много хотел сказать тебе - я не мог общаться с тобой так долго... Эти проклятые обеды... - При этом он покачал головой. - Прежде всего, я хочу попросить прощения.
"О, Боже," Тони закрыл лицо руками. "Не сейчас."
Оливер стоял над сыном, слегка покачиваясь.
- Мы отдали тебя в жертву. Я признаю это. Тогда это казалось оправданным. Откуда нам было знать, что из этого ничего не выйдет? Если ты хочешь отомстить, посмотри на меня - это и есть твоя месть.
- Я ничего не хочу, - сказал Тони. - Меня не интересует месть.
- Ты говоришь правду?
- Да.
- Спасибо, сын, - внезапно Оливер потянулся вперед, взял руку Тони двумя ладонями и с силой потряс ее. - Спасибо, спасибо.
- И это все, что хотел сказать? - Тони поднял голову и посмотрел на отца, стоявшего над ним полусогнувшись, шатающегося, с мутным взглядом.
- Нет, нет. - Оливер опустил руки и быстро заговорил, будто боялся, что отсановись он хоть на мгновение, он останется один в этой комнате. - Я сказал, что у меня есть что-то для тебя.
Он подошел к своему вещь мешку, с глухим стуком опустился на колени и начал рыться в нем.
- Я давно собирался дать тебе это. Боюсь, больше не представится удобного случая и... Вот...
Он вытащил маленький пакетик, завернутый в пергамент, перевязанный резинкой. Стоя на коленях, он неловкими движениями срывал бумагу. Бросив на пол обрывки, Оливер вытащил старомодные золотые часы.
- Часы моего отца, - сказал он. - Чистое злото. Я всегда носил их на счастье, хотя всегда предпочитал наручный часы. Он подарил их мне за две недели до своей смерти. Чистое золото, - сказал Оливер, щурясь на часы при свете лампы, медленно дрожащими руками поворачивая их перед глазами. Старый Уалтэм. Им более сорока лет, но идут великолепно.
Он встал и подошел к Тони, не спуская восторженного взгляда с часов.
- Конечно, ты не будешь носить их, они очень старомодны, но ты можешь держать их на своем столе или что-то в этом роде...
Он протянул часы Тони, но тот не взял их.
- Почему ты отдаешь их? - спросил Тони, боясь, что это может быть дурным предзнаменованием. - Если они приносят счастье.
- Счастье. - Оливер горько ухмыльнулся. - Храни их за меня. Может, так будет больше счастья. Пожалуйста.
Тони медленно протянул руку, и Оливер опустил часы в его ладонь. Часы были на удивление тяжелыми. Они были массивными и на крышке была замысловатая гравировка, циферблат немного пожелтел от времени, на нем были нанесены маленькие староможные римские цифры. Тони посмотрел на часы - было уже одиннадцать. Черт, подумал он, я упущу Элизабет. Она не станет ждать.
- Спасибо, - сказал он. - Я отдам их своему сыну, когда прийдет вермя.
Оливер взволнованно улыбнулся.
- Вот именно, - сказал он. - Это хорошая мысль.
Тони положил часы в карман и встал.
- Ну... - начал он.
- Не уходи еще, - попросил Оллиевр. - Еще не время. Есть еще кое-что.