Я же чувствовала, что тут, в этой фонограмме, есть что-то очень, очень мое, пережитое, незаимствованное, рожденное на моей земле. Я не знала, где находится дирекция ТВ, какими тропками туда пробираться. Но терять нечего. Я телевидение, в общем, не подводила. Решила — пойду прямо в кабинет начальника Стеллы Ждановой. Ее все боялись. Она выслушала меня и сказала, что должна сама посмотреть материал. А потом прищурила глаз и спросила: а что вы это там такое написали, что мой журнал ходит по рукам и никак не вернется домой?
В марте-апреле 1979 года в журнале «Наш современник» было напечатано «Мое взрослое детство». Это «детство» мне тогда и помогло. Через несколько дней меня вызывает Жданова: «Понимаете, программа не получилась. Мысль хорошая, но то, как она преподнесена… Нет, так я вас на ТВ не выпущу. Я покажу материал всем нашим режиссерам, — что они скажут». Еще через несколько дней Стелла Ивановна предложила мне поработать с режиссером, которая снимала интересные музыкальные передачи. Я промолчала. «Или вы не любите режиссеров-женщин?» Я робко сказала, что работала с Евгением Гинзбургом. Она сразу изменилась в лице. У Гинзбурга тогда, после какой-то программы, на телевидении были неприятности.
Прошло время. Еще раз я была у нее. И она вдруг (опять это «вдруг»!) мягко и нежно сказала: «Я подумала… Хорошо, пусть снимает Гинзбург». Очень, очень интересная женщина. Наверное, это и есть продюсерское чутье. Все взвесить и вопреки своему личному пустить интересный материал в работу. Фонограмма попала к Евгению Гинзбургу. И конечно, сразу разговор начался с художника. Игорь Макаров.
Когда я впервые вошла в декорацию «Бенефиса-1», где Марис Лиепа танцует на корабле, какой-то мужчина в джинсах и высоких сапогах на шнурках вырисовывал буквы названия корабля. Кто же это? А когда он повернулся, — боже мой, — красавец! В «Песнях войны» Игорь Макаров так просто и грандиозно придумал декорацию! Как же впоследствии она бессовестно была растиражирована всеми, кто не имеет «своего». Простая площадка из досок. Как в войну. Когда сценой был кузов грузовика. И один стул. Венский довоенный стул.
Оператор Сергей Журавлев, царство ему небесное! Редкий оператор. Не знаю, откуда, — не бабник, ни-ни, — такое знание женщин? Любил их снимать. И здорово снимал портреты. И опять же на той самой аппаратуре, где обычно все лица красные и в желтых крапинках. Мастер! Подойдет ко мне и долго стоит, вперившись в мое лицо. Ну, на расстоянии сантиметров пятнадцати! А на носу еще и очки с толстыми стеклами. Однажды я не выдержала: «Слушай, Сережа! Как же хорошо, что ты не гинеколог!» А он изучал мое лицо, высчитывал, сколько еще нужно времени, чтобы глаза заблестели, под глазами разгладилось. Интересно все, мои милые читатели. Какие люди есть, о!
И получилась одна из самых нежных и добрых программ. «Песни войны». Мы все получили: «Большое спасибо». В прямом и переносном. Группа получила свою очередную зарплату. А я, за три смены съемок, по пятнадцать рублей. И еще пятнадцать рублей за смену записи.
Такая история. Времена настали другие. Нет Стеллы Ждановой. Куда, где, кому, — ничего не понимаю. Кстати, хороший сегодняшний анекдот: приходит на концерт юная начинающая певица. Артисты распеваются, жонглируют шариками, готовятся. Она окинула всех внимательным взглядом: «Слушайте, господа артисты, вы не знаете, кому здесь нужно «дать»?»
Это было лирическое отступление. Продолжаю то, с чего начала. Дважды я пела и играла свою «задумку». «Задумка» — уже глупо. Какое-то ограниченное тупое слово. Но для меня ближе, чем «проект». До «проекта» я тогда еще не созрела. Слушали два продюсера. Одному — слишком драматично. Другому — смешного мало. А по-моему, просто не «врубались». Не те люди. Это было видно сразу, с порога. Но, «зажав свое сердце в руке», я доводила показ до конца.
Недаром, видно, говорят: считаю до трех. Что-то загадочное в этой цифре есть. Третий раз, уже без всякого энтузиазма, исполняю свою «задумку» перед продюсером фильма «СекСказка», в котором я снималась около двух лет тому назад. Но я этого человека помню смутно. Большой мужчина в черном пальто. Стоял на съемке в сторонке. После работы он даже подарил мне цветы, когда я садилась в машину. Но на улице было темно, и я его не разглядела. Да мне тогда было не до этого. Боли, мои боли меня не отпускали. Мир прояснялся только в часы работы.