15 мая 1545 года — Ванкель придавал такое значение разговору с Лютером, что отметил дату, когда он состоялся, — Реформатор сказал ему следующее: «Я знаю, что жить мне осталось недолго, а мне еще нужно поведать миру слишком многое о папе и его царстве. Поэтому я и предпринял публикацию этих гравюр. Каждая из них заключает в себе целую книгу, которую я мог бы написать о папе и папизме. Я хотел засвидетельствовать перед всем миром, что именно я думаю о папе и его власти. Пусть эти гравюры станут моим завещанием. И я не случайно поставил свое имя под каждой из них. Я не хочу, чтобы потом пошли разговоры, что, дескать, эти картинки — лишь клевета на Лютера. И если когда-нибудь, сейчас или в будущем, найдется человек, которому они покажутся оскорбительными, пусть все знают: я готов отвечать за них перед лицом всей Империи».
Поэтому, заостряя внимание на появлении этого альбома и подчеркивая его непристойный характер, мы вовсе не клевещем на Пророка Реформации, а лишь исполняем его же собственную волю. Не для того, чтобы потешить падкого на сальности читателя, мы так подробно останавливаемся на работе, которой сам автор придавал огромное значение. Нам важно проникнуть вглубь его сознания и понять, что двигало им при создании альбома. Очевидно, что зрелый Лютер ничем не отличался от Лютера первых лет борьбы с Римом. С того дня, когда он заявил: «Больше никогда!», до дня, когда он подтвердил свою готовность «ответить перед всей Германской империей за оскорбления в адрес ненавистного папизма», он сохранил верность себе и не изменил ни одному из своих убеждений.
Пасквиль «Против папства» и наглядно иллюстрирующее его приложение — не забудем, сам автор признавал, что каждая из гравюр равноценна целой книге, которую он мог бы написать, — продолжают, развивают и доводят до логического завершения его же «Призыв к немецкому дворянству». В 1520 году, на заре своего бунта, Лютер обвинил папу в том, что тот вознесся выше Бога, и призвал все кары небесные на голову этого греховодника и сына погибели. Он молил провидение разорить римское гнездо, но в то же время подстрекал дворянство во главе с императором сбросить папскую тиранию. 25 лет спустя он говорил тем же самым языком, разве что с большей долей развязности, что, впрочем, только добавляло его речам искренности: юный монах, отворачивавший взор от любой мало-мальски непристойной картинки, давно отказался от внутренней цензуры; максималист, трепетавший от ужаса при одной мысли о вожделении, успел пресытиться всеми земными радостями.
В области политики он уже отказался от идеи склонить императора к крестовому походу против «папы-осла» и всей его «конюшни». Он чувствовал себя усталым, разочарованным и изверившимся. Давно канули в прошлое времена, когда в нем ключом била молодая энергия, когда его переполняло сознание нерастраченных сил. Теперь силы иссякли, а в душе осталась горечь, окрашенная предчувствием конца. Не ослабла одна только ненависть, и, не находя себе иного выхода, она изливалась в горячечных воплях, доходящих до низости. Молодой волк еще рычал, но высунуть из норы нос уже не смел. Оттого-то и рычал все громче и все ожесточеннее, словно надеялся, что от его рыка, как от колдовского заклинания, враги впадут в слепой ужас и сдадутся без боя. Но чем яростнее звучал этот рык, тем отчетливее слышалось в нем отчаяние. Он лучше всех знал, что кусаться ему уже нечем...
На грязные оскорбления, граничившие с непристойностью, его, именовавшего себя лидером германской нации, толкала отнюдь не любовь к милым шуткам. Обе публикации 1545 года стали завершающим аккордом его бунта и одновременно призывом к единомышленникам довести этот бунт до победного конца. Сам он уже не верил в победу — потому-то и позволял себе опускаться до явных низостей. Но чем еще он мог показать свое превосходство над папой? А так, поливая грязью непогрешимого, он чувствовал себя победителем. Другие падали перед папой ниц, а он окунал его в нечистоты; другие курили ему фимиам, а он демонстративно зажимал себе нос, якобы не в силах сдержать отвращения; другие склонялись перед папской тиарой как перед символом высшей власти, а он смело топтал ее ногами. И все это время его поддерживало сознание своей дерзновенности.
Отстаивая пророческий характер своей миссии, он выстраивал систему доказательств от противного. Ему не удалось обратить в свою веру весь христианский мир — но разве сумел Христос обратить Капернаум? Он не убедил в своей правоте гуманистов — но разве убедил Христос фарисеев? Он не добился признания от императора и королей христианских государств — но разве признал Христа царь Ирод? Когда же от него требовались более весомые аргументы в споре, он принимался... браниться. Душившая его ненависть заставляла его бросать в лицо увенчанному тиарой папе римскому такие страшные обвинения, что ни о какой сдержанности и порядочности, ни о каких внешних приличиях не могло уже идти и речи. В этом смысле он действительно мог считать себя Пророком, ведь ему удалось лишить папу Власти над всем христианским миром и открыть новую эру, названную его именем.