А в это время в лекционном зале Виттенбергского университета магистры и студенты бурно обсуждали невыясненные обстоятельства исчезновения их любимого профессора.
Андреас Карлштадт беспокойно вышагивал по залу, пытаясь привлечь внимание студентов к теме своего выступления. Весть о нападении на повозку Лютера молниеносно распространилась повсюду. Возникали самые разные слухи, которые находили все новую и новую пищу для подкрепления. Кое-кто подозревал, что доктор убит по наущению Папы и его посланника Алеандра, и действительно — охотники обнаружили в заброшенной шахте до неузнаваемости изуродованный труп.
— Не исключено, что Папа и император умертвили Лютера! — в запале закричал Карлштадт. — Но то, что мы начали, они уже не в силах остановить. Священная война началась! Чистая вера победит!
Кое-кто из студентов громко поддержал его. «Священную войну уже не остановить!» — эхом пронеслось по залу.
Филипп Меланхтон со встревоженным лицом замер на пороге. Страстный пыл Карлштадта был для него теперь не в новинку, но еще никогда голос профессора не звучал столь неистово и столь решительно. Его коллега явно был готов защищать свои новые взгляды даже с оружием в руках. Эта позиция была чужда Меланхтону и тревожила его всерьез, потому что в Виттенберге число тех, кто вставал на сторону Карлштадта, росло с каждым днем. Пока сторонники Карлштадта ограничивались пламенными речами на улицах и в пивных, но Меланхтон предчувствовал, что недолго осталось и до более решительных действий.
— Каждый, кто считает себя повелителем другого — будь то принц, Папа или священник, — должен раскаяться, или же его надо свергнуть! — услышал он грозный голос Карлштадта. — Вы называете меня профессором Карлштадтом? Этому больше не бывать! Отныне я для вас просто сосед Андреас. И вы все тоже должны быть готовы к смирению.
Карлштадт в изнеможении смолк, чтобы набрать в легкие воздуха. Внезапно он заметит студента, у которого на шее висело распятие. Он бросился к парню и выжидательно протянул руку. Испуганному студенту ничего не оставалось, кроме как снять с шеи цепочку с распятием и протянуть профессору.
— Не сотвори себе кумира! Откажитесь от такого рода заблуждений! — С явным отвращением он надел цепочку обратно на шею смущенному юноше и обратился к студентам:
— Присоединяйтесь к праведникам, или же вы окажетесь среди угнетенных! Другого пути нет!
После лекции Меланхтон подкараулил своего коллегу. Пока студенты толпой продвигались к выходу, он вывел Карлштадта на лестницу и набросился на него с упреками:
— Мартин никогда не стал бы порицать студента за то, что он носит на груди распятие, сосед Андреас!
Карлштадт опешил. Ему еще не приходилось видеть, чтобы всегда столь покладистый молодой магистр был в таком раздражении.
— Я знаю Мартина Лютера, — заявил он. — Между прочим, это я его открыл и я же его первым поддержал.
— Ты, как всегда, витаешь в облаках. Мартин говорил о реформе. А ты своей проповедью зовешь к мятежу. Поговаривают, что на юге люди уже собираются в отряды, чтобы поднять восстание против своих господ.
— Тем лучше, — с недоброй усмешкой сказал Карлштадт. — Если тебе не хватает сил, чтобы завершить то, что он начал, то держись от нас подальше, Филипп. Иначе и тебе в один прекрасный день не поздоровится!
Одиночество давило Мартина с каждым днем все больше и больше. Как только похолодало, ему в каморку стали приносить жирную солонину, а его желудок такую пищу не принимал. До общих трапез его не допускали, поскольку почти каждый день в замке были гости, прибывшие издалека.
О спорах, которые велись в Виттенберге вокруг его учения, он узнал от одного нежданного посетителя, который однажды, после вечерней молитвы, заглянул к нему в каморку.
— Неужели это вы, Спалатин?! — воскликнул Мартин, не веря глазам своим. — Боже милосердный, что вы здесь делаете?
Секретарь осматривал Мартина с ног до головы, словно видел его впервые в жизни. Новый облик Мартина явно сделал свое дело. Спутанная борода, длинные волосы, в которых мелькали серебряные нити, и рыцарское облачение из дубленой кожи придавали ему сходство скорее с воином местного гарнизона, нежели с монахом, которого Спалатин знал прежде.