— Сирота, — произнёс он, пробуя слово на вкус. В его глазах не было ни жалости, ни сомнения. Только холодный анализ. — И куда бежала? От кого?
— От... от себя, наверное. От того, что осталось. — я опустила взгляд, играя свою роль до конца.
Он долго молча смотрел на меня. Потом неожиданно протянул руку и снял с моего лица очки.
Я заморгала, специально сделав взгляд расфокусированным, беспомощным.
— Плохо вижу без них, — прошептала я.
— Что ж, — он повертел очки в руках, потом бросил их на тумбочку. — Теперь ты видишь только то, что я позволю. И слышишь только то, что я скажу. Запомни.
Он наклонился ближе, и запах табака, кожи и чего-то опасного смешался в дурманящий коктейль.
— Твоя история — дырявая, как решето. Но мне пока всё равно. Потому что ты теперь здесь. И будешь делать то, что я скажу. За еду и крышу. Пока я не решу, что делать с тобой дальше. Поняла?
— Поняла, — кивнула я, глядя на его размытые черты.
— И ещё. — Его пальцы грубо взяли меня за подбородок, заставив поднять голову. — Ты мне не доверяешь. Это правильно. Но если я узнаю, что ты врешь... если твоя ложь принесёт сюда проблемы... — он не договорил, но в его голосе повисла невысказанная угроза, страшнее любых слов.
Он отпустил меня, развернулся и снова подошёл к окну, докуривая сигарету.
Минуты три, которые я просто лежала, пытаясь унять дрожь в коленях, показались вечностью. Лют смотрел в окно, явно думая о чём-то своём, его плечи были напряжены под тонкой тканью футболки.
— Мне неудобно, — наконец прошептала я, пошевелив онемевшими кистями. — Развяжи, пожалуйста.
Он развернулся, медленно подошёл к кровати. Его пальцы, шершавые и тёплые, коснулись моих рук, развязывая узел. Ремень соскользнул.
Я тут же отползла к изголовью, потирая запястья, на которых проступили красные полосы.
— У меня тоже есть условие, — проговорила я, глядя парню прямо в глаза, пытаясь вложить в взгляд всю оставшуюся твердость. — Если ты будешь выполнять своё, то и я — своё, как обещала. Но есть граница.
— Говори, — его голос был по-прежнему груб, но я не отводила взгляда.
— Ты обещаешь меня больше не трогать. Не хватать. И не целовать. Если нарушишь — сделка аннулируется. Я уйду. Сразу.
Лют ухмыльнулся. Это было медленное, недоброе движение губ, от которого по спине пробежали мурашки.
— Обещаю, — сказал он с такой издевкой, что стало ясно — это не обещание, а насмешка. Словно он только что заключил с самим собой пари, как скоро ему удастся его нарушить.
8
Утро впилось в мышцы тупой, разлитой болью. Я поднялась с пола, с того самого тонкого одеяла, что он когда-то бросил мне в угол. Какой нахал: спит себе на мягкой кровати и нежится, пока я пересчитываю все собственные кости. Иногда мне жутко хочется подойти и стащить его за ногу, а самой хоть немного полежать там, чтобы насладиться моментом. Какая ирония: раньше я вообще не думала о таких простых радостях, жила и переживала лишь за то, чтобы Анжела не купила платье из последней коллекции быстрее меня. Я даже задумалась: наверное, мои друзья из прошлой жизни переживают. Я же перечеркнула всё и удрала, даже не оставив никому записки. Коля, мой партнёр по танцам… Интересно, нашла ли грымза Агнесса Павловна мне замену? Мы были знаменитостями: «Русалка» Волкова Элис и её партнёр Николай Пынзарь. Я даже грустно улыбнулась, но вскоре отбросила все мысли.
Потянулась, чувствуя, как каждый позвонок негодует. Чтобы прогнать одеревенелость, начала растяжку. Опустилась на коврик, развела ноги, опустила корпус вперёд, пока лоб не упёрся в сиденье кресла. Мир перевернулся, в висках застучала кровь.
Именно в этот момент, когда я висела вниз головой в максимально нелепой и уязвимой позе, сзади раздался звук. Низкое, хриплое «кхм», похожее на одобрение или насмешку.
Чёрт… чёрт… чёрт его подери…
Я замерла, потом медленно, преодолевая сопротивление мышц, повернула взгляд между своих широко расставленных ног.
В перевёрнутой перспективе дверного проёма стоял он. Лют. И, чёрт его подери, без футболки.
Воздух перехватило. Вид был настолько оглушающим, что на секунду мысли остановились. Широкие плечи, сужающиеся к узким бёдрам, каждый мускул на торсе был чётко очерчен. Он был похож на крупного хищника перед броском. И шрамы. Белесые, грубые полосы на смуглой коже. Самый длинный и зловещий — от ключицы наискосок через весь бок, будто его пытались распороть. Рваный след от ожога или пули под рёбрами. Мелкие, точечные отметины, похожие на следы от осколков. Самое гнусное, что эти шрамы его не портили, а добавляли в его образ какую-то законченность. Словно художник долго трудился над картиной и завершил её именно так. Я сглотнула, и звук в тишине прозвучал неприлично громко.