Меня тащат за руки Анжела и Ромка Пынзарь. Их смех звенит, как хрустальные колокольчики, отбивая такт нашему триумфу. Мы — чемпионы. Золото всероссийского первенства по спортивным танцам. Еще вчера наше фото, где я замерла в прыжке, а мои волосы — этот мой фирменный, непослушный, ни у кого более не виданный водопад шелка — взметнулись под софитами, осыпая блестками, было на первых полосах. Меня уже окрестили «русской русалкой» и «новой звездой». Я читала эти заголовки и мысленно вписывала в них еще одну строчку: «…дочь, которой можно гордиться».
Это была вся цель. Каждый выверенный па, каждый стертый в кровь палец ноги, каждый грамм отточенной мышечной силы — всё для одного. Чтобы каменная глыба, которую я зову папой, дрогнула. Чтобы лед в его глазах растаял хоть на секунду и показал тепло, одобрение, любовь. Простое: «Молодец, дочка». Но я знала — этого не будет. Он — несокрушимая скала. Холодная, отчужденная, незыблемая. Его похвала была для меня такой же сказочной, нереальной вещью, как полет на луну.
— Давай же, Эля, оторвемся по полной! — Анжела встряхивает меня за плечо, ее глаза сияют. — Я вообще-то подруга двух самых обсуждаемых подростков страны! Честно, я дико завидую, но по-белому, по-хорошему. Не то что моя мачеха… Всё, что она могла для моего «эстетического развития» — это в детстве на кружок вышивания крестиком сдать.
— Зато ты у нас королева школьных дискотек! — подключается Ромка, его лукавая улыбка предвещает что-то дерзкое. — Твой зад, когда ты…
— Прекрати! — фыркаю я, и мы все трое заливаемся смехом. Мой смех — звонкий, настоящий, вырвавшийся на свободу после месяцев жесткой дисциплины.
Он обрывается так резко, будто кто-то перерезал горло этой беззаботности.
Я увидела его.
В глубине зала, у окна, сидел со своим отцом Ярик Самсонов. Самый ненавистный человек в моей вселенной. Болезненный, ядовитый укол в самое сердце моего праздника.
Я знала, что отец их позовёт отметить нашу победу, но всё равно была к этому не готова.
Веселье испарилось мгновенно, не оставив и пара. Весь ресторан, его приглушенный гул, запах дорогих блюд — всё померкло, сжалось до одной точки. До его лица.
Я хотела развернуться и уйти. Просто исчезнуть. Но наши взгляды встретились, и он, конечно, заметил мгновенную панику в моих глазах. Это его развеселило. Он неспешно отложил салфетку, что-то сказал своему отцу и поднялся.
— Эля, может, пойдем? — тихо спросила Анжела, уловив перемену.
Но было уже поздно. Он шел через зал, уверенный, как хозяин. В его походке читалась привычка — привычка получать то, что хочет.
— Эли… Привет, — его голос прозвучал сладковато-ядовито. Он остановился перед нами, окидывая нас с Ромкой беглым, оценивающим взглядом. — Поздравляю тебя с победой. Газеты взахлеб пишут.
Сердце колотилось где-то в горле. Я собрала в кулак всю волю.
— Нас двое. Мы танцуем в паре, — выдавила я, указывая на Ромку. Мои слова прозвучали плоским, деревянным звуком.
Ярик даже не повернул головы в сторону моего партнера. Его взгляд пригвоздил меня к месту. В его глазах, темных и насмешливых, загорелась та самая искра — темная, собственническая, знающая свою силу.
— Пустяки, — отмахнулся он. — Я уже сказал отцу, что ты присоединишься к нам. Он будет рад. У нас как раз есть о чем поговорить.
Возмущение подступило комом к горлу. Я хотела крикнуть, что это наша с Ромкой победа, что мы хотим побыть одни, что он не имеет права. Я открыла рот… и не смогла издать ни звука.
Не страх перед Яриком парализовал меня. Страх был глубже, древнее. Перед отцом. Перед его холодным, неумолимым гневом. «Эта семья — опора и уважение. Самсоновы — наши партнеры. Ты выкажешь им максимальное почтение». Нарушить его негласный закон, публично отказать Ярику, сыну важного человека… Это означало бы не просто ссору. Это означало бы домашний арест в стенах нашего огромного, пустынного особняка. Лишение всех тренировок, всех выездов. Изоляцию. Молчаливое презрение, которое было страшнее любого крика.
Я увидела, как Анжела смотрит на меня с тревогой, как Ромка сжимает кулаки. И увидела торжествующую усмешку в уголках губ Ярика. Он знал. Знал, что я не смогу отказать.
Ярик Самсонов собственной персоной. И моя ненависть к нему, лютая, всепоглощающая, смешалась в тот момент с горьким, унизительным осознанием собственного бессилия.