Щелчок. Дверь со скрипом подалась внутрь.
В квартире пахло затхлостью, пылью и чем-то ещё — тяжёлым, застоявшимся, словно жизнь здесь остановилась неделю назад. Я сделала шаг в темноту, щурясь, и потянулась к выключателю.
Свет вспыхнул так резко, что я на секунду зажмурилась.
В квартире было пусто. Никого. Я сняла пальто и положила его на кресло. На полу так и валялась моя сумка с вещами. Я подняла её и направилась в ванную комнату. Там я забрала свою расчёску и бритвенные принадлежности. Косметику, которая больше не была нужна, я отнесла на кухню и выкинула в мусорное ведро. В раковине всё ещё валялась пустая тарелка, которую я бросила сгоряча. Я села на стул, посмотрела на трещину на столешнице и резко вздрогнула. Звук поворачиваемого ключа и затем скрип двери заставил меня подскочить на месте. Кто-то вошёл в квартиру.
14
Я не могла шевелиться. Не могла говорить. Просто стояла и бесстыдно рассматривала его. Он был без куртки, в простой футболке, натянутой на красивый торс. Волосы чуть мокрые от снега, а небритая щетина делала его вид таким… опасным и бесконечно притягательным, что ноги подкашивались.
Я не могла прочитать ничего в его взгляде, но когда его глаза с жадностью скользнули по мне, опускаясь ниже, я невольно повторила его движение, ощущая, как подступает жар.
Мы бросились одновременно — словно по щелчку невидимого пальца. Я — чтобы сбежать. Он — чтобы не допустить этого.
Его руки перехватили мои запястья, со всей силой притянув к себе. Он не целовал, не говорил. Он просто дышал. Глубоко, прерывисто, почти надрывно, прижимая мое лицо к своей груди. Меня трясло. От близости, от его запаха — смеси снега и чего-то неуловимо мужского — или от осознания, как безрассудно я поступила, придя сюда одна.
— Я… за вещами… — мой голос был чужим, сдавленным. — Мне… нужно идти…
— Я рад тебя видеть, — прошептал он в мои волосы, и его голос звучал хрипло, будто он долго молчал.
Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, и я дышала через раз, чувствуя, как рушатся все барьеры, все обещания, данные самой себе.
— Лют…
— Тсс, — он мягко прижал палец к моим губам, заставляя замолчать. — Знаю. Я — идиот. Я просто пытался оттолкнуть тебя как можно дальше, пока сам не привязался окончательно. А внутри… я сходил с ума от мысли, что ты уходишь. Ты моя, Золушка , Моя. И ничья больше.
От этих слов внутри всё оборвалось и рухнуло в сладкой, болезненной пустоте. Нет пути назад. Я прижалась к нему сильнее, ловя последние секунды этого безумия, красивого, опасного и такого недосягаемого. Он поднял мою голову за подбородок, посмотрел в глаза и жадно припал к губам. Сумка полетела на пол, опустилась рядом с моими ногами. Мне было всё равно, я нуждалась в его поцелуе. Он прижал меня к двери, разместил свою ногу между моих и жадно целовал до умопомрачения. Я ловила его язык, жадно отвечала на каждую ласку. Хотела его до безумия, как будто умру сейчас же, и понимала, по какому опасному краю я хожу. Его рука забралась под мою кофту, сжала грудь, отчего я отклонилась назад и простонала в голос.
— Я хочу всё вернуть, — его губы коснулись моего виска. — Хочу, чтобы ты снова была здесь. Мне плевать, как ты будешь выглядеть — хоть короткостриженной, хоть в этих дурацких очках. Переезжай ко мне. Я открыл свой бизнес. Небольшой, но он уже приносит деньги. Я заработаю столько, что нам и нашим детям хватит на всю жизнь. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Соглашайся, пожалуйста.
В его словах была такая искренняя, грубая надежда, такая готовность свернуть горы, что слёзы выступили на глазах. И именно это стало последней каплей. Потому что его «небольшой бизнес», его обещания — это песочный замок против ледяной крепости моего отца. Он его погубит, и я буду в этом виновата. Я вчера подписала себе смертную казнь и сейчас нарушала один из пунктов. Если Андрей узнает, я буду обязана выплатить ему немыслимую сумму. Я не хочу его во всё это втягивать. Я не могу. Я чувствую, что он будет бороться до конца за меня, поэтому выход только один. Я должна это сделать.
Я медленно, с нечеловеческим усилием отстранилась. Его руки не хотели отпускать, но в моих глазах что-то поменялось, и он почувствовал это, ослабив хватку.
— Нашим детям? — мой голос прозвучал холодно и отстранённо, будто принадлежал другому человеку. — Лют, очнись.
Он замер, и в его глазах промелькнуло недоумение, сменившееся настороженностью.
— Ты сейчас говоришь так, будто мы — пара из дешёвого романа, которая сбежит и будет жить на твои заработки в каком-нибудь гараже, — я выпрямилась, и моя поза стала жёсткой, недоступной. — Твой «бизнес» — это что? Ремонт машин в том же боксе? Сомнительные подряды? На это можно выжить, Лют. Но не жить. Не так, как я привыкла.