– Привет, дорогая, – Андрей подошёл, его губы коснулись моей щеки. От него пахло дорогим одеколоном и свежестью. – Прости, я сегодня заработался и забыл тебе позвонить. Ты помнишь, что мы сегодня едем на день рождения к Артуру?
В голове на секунду образовалась пустота. Артур… день рождения…
– О чёрт, – вырвалось у меня. – Совсем вылетело из головы.
Я повернулась и поцеловала в щеку отца, который смотрел на нас с одобрительным, спокойным выражением лица. Его молчаливое удовлетворение было лучшей наградой.
– Приведу себя в порядок и буду готова к семи, – сказала я уже более собранным тоном.
—Езжайте детки, развейтесь молодость на то и дана,- проговорил отец.
Поднимаясь в свою гардеробную, я делала над собой усилие. Стоп, Элис. Хватит. Сегодня – черта. Эти ежедневные паломничества к окну, это выжидательное стояние в парке – всё это походило не на наблюдение, а на паранойю. На болезненную одержимость, которая выматывает и не даёт ничего, кроме боли и унижения. Он не просто вычеркнул тебя – он стёр в порошок. Ты стала для него пустотой. А пустоте нельзя позволять управлять твоей жизнью.
Я сняла с вешалки короткое чёрное платье из лёгкого шёлка. Оно было безупречным, элегантным и говорило само за себя. Причесала волосы, уложив их в мягкие, блестящие волны. Макияж – лёгкий, подчёркивающий глаза и губы естественного оттенка, но безупречный в исполнении. Я выглядела так, как должна была выглядеть Элис Волкова: безукоризненно, дорого, с холодной, недоступной красотой. Затем я взяла с полки маленький, но откровенный купальник цвета морской волны – простой, но от того ещё более соблазнительный – и бросила его в сумку вместе с парой сандалий на каблуке. Артур любил устраивать вечеринки на своей загородной базе у бассейна.
Ровно в семь я спустилась вниз. Андрей ждал в холле, разговаривая по телефону. Увидев меня, он быстро завершил разговор, и его взгляд медленно, с явным одобрением, скользнул по мне с ног до головы. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк собственности и мужского удовлетворения, которого я ждала и к которому привыкла.
– Идеально, – сказал он просто, протягивая руку. – Поехали, королева. Сегодня вечер обещает быть жарким.
Я положила руку на его ладонь, чувствуя уверенное, тёплое пожатие. В этот момент, глядя на его спокойное, преуспевающее лицо, я решила твёрдо: сегодняшний вечер будет только нашим. Никаких призраков из прошлого. Они не имеют права на моё настоящее. Тем более на будущее, которое я уже почти держала в руках.
17
Лют.
Я паркую свою машину у главного офиса отца. Матовая чёрная иномарка выглядит здесь — не как символ успеха, а как угроза. Мой личный вызов всем этим стеклянным громадинам и отполированному фальшу. Захожу в главный корпус, и в воздухе сразу чувствуется лёгкий переполох. Меня тут все знают. Не как наследника. А как бунтаря. Самого несносного, скандального и непредсказуемого сына их непосредственного начальника. Такую славу я заработал сам, и мне нисколько не обидно. Я упиваюсь ею. Будь моя воля, я бы вообще сюда не пришёл. Стёр бы все эпизоды моего детства из памяти… да не получается.
Отец изменил моей матери. Медленно, методично свёл её в могилу равнодушием, ложью и своими «деловыми поездками». А стоило нам её закопать, как через два гребаных дня на пороге появилась эта… женщина. Со своим сыном. С Андреем. Как же я хотел тогда всё разнести в хлам и уйти. Но был слишком мал. Пару раз сбегал — меня находили и возвращали. А ещё была сестрёнка, мелкая. Люба. Она смотрела на меня своими большими, испуганными глазёнками, цеплялась за палец, и я сдавался. Успокаивался. Но лишь на время. Она никогда не любила весь этот пафос. Жила в своём мирке, очень много читала. Сколько бы отец ни дарил ей шмоток и кукол, стараясь, чтобы у дочери было всё, Люба ничего не носила из подаренного. В очень редких случаях наряжалась и то стаскивала потом всё это тряпьё с себя и надевала свои потрёпанные джинсы, которые мы вместе покупали. Мы любили гулять по обычным магазинчикам, и я на свои заработанные всегда ей что-то покупал. Она любила меня такого, какой я есть, а я не могу её сейчас бросить. Мне нужна она рядом, хочу, чтобы она не жила в этой груде пафоса и лжи.