– Что ты здесь делаешь? – вырвалось у меня, острее и грубее, чем я планировал.
Люба вздрогнула.
– Я… я к тебе заезжала. Думала, ты дома. А тут свет горел, дверь была открыта… Саня тут один сидел. Я зашла.
Саня не оборачивался. Его длинные пальцы летали по клавиатуре, но в их движениях не было обычной лёгкости, был отчаянный, механический стук.
– Лют, – сказал он, не отрываясь от монитора. – Всё. Обвал. Кто-то слил инсайд, паника на всех площадках. Наши активы… – он сделал движение рукой, будто смахнул со стола невидимую пыль. – В ноль. Ниже. Уходим в глубокий минус по маржине.
Воздух в гараже стал густым, как в той парной. Только здесь не было жара, был ледяной холод.
– Как это «всё»? – мои слова прозвучали глухо. – Заложенные?
– Все, – коротко бросил Саня. – И свободные тоже. Система ликвидирует позиции. Через пару часов на счетах будет пусто. И долг.
Люба тихо ахнула. Я закрыл глаза на секунду. Машина. Кредит, который я только закрыл. Планы на бизнес. Всё это было на этих графиках. И теперь это была просто красная полоса, уходящая в никуда.
– Что будем делать? – спросил я, открывая глаза. Голос был чужим.
– Вариантов нет, – Саня наконец повернулся. Его лицо было серым от усталости. – Или продаём всё, что можно, чтобы покрыть долг по марже. И остаёмся на улице. Или…
Он замолчал.
– Или что?
– Или возвращаемся туда, откуда начинали. Быстро. Очень быстро нужна крупная сумма. Ты же знаешь куда.
Я знал. Подпольные бои. «Стеклянная яма», где сбрасывали самых отчаянных, а богатые ублюдки делали ставки. Я там начинал, когда нам нужны были первые деньги на оборудование. Саня ненавидел это место. Говорил, что там звучит только одна нота — низкая, грязная, как стон.
– Боль я не чувствую, – сказал я, больше для себя. Это был не плюс. Это была констатация факта. Физического. А вот страх провала, страх оставить Любу без этой крыши, без даже призрака стабильности, который я ей обещал… Эта боль была вполне осязаемой.
– Ты с ума сошёл! – прошептала Люба, вскочив. – Лют, нет! Ты же говорил, что это в прошлом!
– Прошлое, похоже, догнало, – горько бросил Саня. Он снова уставился в экран. – Фиолетовые колокольчики… все полегли. Одни чёрные стебли торчат.
Я посмотрел на свою сестру. На её испуганное лицо. Потом на Саньку, который пытался найти хоть какой-то оттенок надежды в этом цифровом кровотечении. И на ключи от матовой иномарки в моей руке. Символ того, чего я почти достиг. Почти.
– Продавай машину, – сказал я тихо. – Сегодня же. Ищи покупателя, скинь цену, но продавай. Это покроет часть.
– А остальное? – спросил Саня.
– Остальное… – я перевёл взгляд на Любу, но говорил ему. – Найди контакты. Договорись о боях. Самые крупные ставки. И как можно скорее.
В гараже воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом системников. Люба смотрела на меня с ужасом. Саня медленно кивнул, его лицо исказилось от отвращения — не ко мне, а к ситуации, к необходимости снова опускаться в это дно.
20
Шесть лет назад
Жара стояла недвижная, удушающая, словно толстое стекло. Воздух над бассейном колыхался, плавился. А я лежал на лежаке, впитывая в себя этот последний, жирный кусок беззаботности. Последнее лето перед институтом. Дальше – взрослая жизнь, долги, ответственность. А пока – свобода, адреналин, пульсирующий в крови горячими толчками и посылающий импульсы прямиком в пах.
Пиво текло рекой, ледяное, в каплях конденсата на бутылках. Музыка глушила всё, даже мысли. И главное зрелище – горячие девочки. Они крутили своими задницами в купальниках, которые не скрывали почти ничего. Просто узкие полоски ткани на фоне загорелой кожи. Я залипал на это, чувствуя себя королем мира. Вот оно. Вершина бытия. Семнадцать лет, полных сил, и целая жизнь, которая, кажется, лежит у ног, как этот мокрый, блестящий кафель.
Рядом с бассейном поднялся гул. Наши пацаны, Андрей с Пашкой во главе, скрутили какого-то тощенького паренька. Тот вырывался, жалобно и странно что-то говоря. Слов не было слышно из-за музыки, но видно было, что он не в теме. Не наш. Чужачок. Очкарик, в простых плавках, с книжкой, валявшейся теперь на мокром полу.
— Окунем гения! — орал Андрей, сияя от выпитого и вседозволенности.
Парни смеялись, ухмылялись. Зрелище было поинтереснее, чем даже танцующие девчонки. Безобидное, веселое издевательство. Они тащили его к воде, а он упирался, и в тишине между двумя треками я наконец разобрал его слова. Голос у него был тихий, срывающийся, но отчаянно четкий.
— Вы не понимаете… Вода сейчас… она не аквамариновая! Она цвета испуганной стали, с прожилками ржавого испуга от ваших рук! А ваш смех – он не круглый, он колючий, как осколки жёлтого стекла! Вы ломаете все формы! Пожалуйста, не надо…