Пацаны завизжали от восторга. Это было даже лучше, чем они ожидали.
«Опа, поэ-эт! Цвета испуганной стали! Слышали? Давай, искупаемся в этой стали!»
Меня это сперва тоже повеселило. Чего упирается, чудило? Поплавает немного — охладится. Я ухмыльнулся, отхлебнул пива. Своего рода развлечение. Другой аттракцион.
Они швырнули его в воду. Не с размаху, а так, несильно. Он бултыхнулся с нелепым всплеском. Все ржали. Парень вынырнул, отчаянно замахал руками, и тут Андрей, хихикая, легонько ткнул его ногой в плечо, не давая подплыть к бортику. — Давай, еще поплавай, художник!
Я смотрел, и ухмылка медленно сползала с моего лица. Он не просто болтался. Он захлебывался. Его движения были не такими, как у человека, который боится или дурачится. Они были угловатыми, паническими. Он ушел под воду, пустив пузыри. Вынырнул снова, уже с широко открытым от ужаса ртом, в который хлестнула вода. Его очки сползли на кончик носа. Он снова скрылся под поверхностью. На этот раз надолго.
Там, в синеве, мелькнуло его бледное тело. Руки больше не барахтались. Просто медленно поворачивались в зеленоватой толще.
Андрей с Пашкой и остальные стояли и ржали. Кричали что-то вроде: — Выныривай, очкарик, а то протухнешь! Никто не двигался с места. Это было частью шоу. Вот-вот он вынырнет.
Но он не выныривал.
Секунда. Две. Три.
В голове что-то щелкнуло. Холодный, резкий укол трезвости прямо сквозь пивной угар и духоту.
— Ебаный рот, — пробормотал я сам себе. — Вот нахуй я вообще на это подписывался?
Я не помню, как встал. Оттолкнулся от лежака и прыгнул в воду. Не красивым спортивным прыжком, а каким-то нелепым, с разбегу, шлепнувшись животом. Вода оказалась холоднее, чем я думал. Я нырнул, увидел его в полуметре от дна. Он медленно опускался, как мешок, с открытыми глазами, в которых застыло не то удивление, не то разглядывание какого-то внутреннего узора. Я схватил его под мышки, оттолкнулся со всей силы от кафельного дна и вынырнул, фыркая и отплевываясь.
Тащить его к бортику было тяжело. Он был не просто тощий, а каким-то обмякшим, безжизненным. Вытолкал его на край, потом и сам вылез. Вокруг стояла гробовая тишина. Музыку кто-то приглушил. Все смотрели на нас: я – мокрый, злой, он – синевато-бледный, не двигающийся.
— Лют, ты не ахуел? — раздался голос Андрея. Он подошел, его лицо было перекошено обидой и непониманием. Он толкнул меня легонько в плечо. — Испортил нам все зрелище! Только разошлись!
Во мне что-то вскипело. Не ярость даже, а какое-то чистое, белое презрение.
— Трупов нам ещё тут не хватало, — сказал я тихо, но так, что стало слышно даже в тишине. — Так что, Андрюха, остынь и отвали от него.
— Да каких трупов? — завопил он, но уже без прежней уверенности. — Он бы поболтался немного в воде, да и мы бы вытащили его!
— Отвали, говорю.
Мы секунду померялись взглядами. Что-то в моих глазах, наверное, было нехорошее. Потому что он брезгливо махнул рукой, фыркнул: — Ну ты и тряпка, Лют, — и отошел, уводя за собой ошеломленную публику. Ржач, действительно, прекратился. Наступила неловкая, гнетущая тишина, заполненная только шумом воды, стекающей с нас на плитку.
Я перевернул парня на бок, стал без особого умения давить ему на спину. Он захрипел, изо рта хлынула вода, смешанная с чем-то желчным. Его вырвало. Он закашлялся, судорожно, мучительно, и наконец сделал глубокий, с присвистом, вдох. Жизнь вернулась в его тело, но она выглядела хрупкой и испуганной.
— Бля, чуть-чуть и на меня бы наблевал, чудило.
Он открыл глаза. Без очков они казались большими, незащищенными, цвета мокрого асфальта. Он смотрел на меня не так, как смотрели бы другие. Не с благодарностью спасителя и не со стыдом жертвы. Он смотрел, будто разглядывал сложную, незнакомую картину. Словно у меня над головой и вправду крутился нимб, вот только этого мне сейчас и не хватало, пиздец.
— Только без соплей, — процедил я, отводя взгляд. Мне стало неловко под этим изучающим взором. — Иди, оденься. Да и лучше тебе ехать домой. Эти идиоты уже пьяные в хлам, могут и повторить.
Он медленно сел, все еще кашляя. Потом поднял руку, не чтобы пожать мою, а как будто попытался нащупать что-то в воздухе между нами.
— Меня… меня зовут Саня, — прошептал он. Голос был хриплым, но удивительно мягким. — Ты… ты нырнул, как вспышка тёплого индиго. Прямо сквозь холодную сталь. А сейчас ты стоишь, и вокруг тебя… тишина цвета выгоревшей охры. Спасибо. Спасибо за эту тишину.