— Андрей, — перебиваю я, и мой голос звучит ровно, почти ласково. — Ты очень занят сегодня? Может,чуть позже созвонимся мне нужно ещё подготовить конспекты.
Пауза. Я слышу, как он переваривает мои слова. Обычно я не предлагаю сама.
— Чёрт, малыш, — в его голосе появляются нотки сожаления. — Я бы с радостью, но у меня сегодня ужин с немецкой делегацией. Без вариантов. Давай завтра?
Я кривлю губы в зеркало. Завтра. Конечно.
— Хорошо, — говорю я покладисто. — Работай. Я позвоню завтра .
— Люблю тебя, — бросает он наспех, думая уже о своём.
— И я, — автоматически отвечаю я и нажимаю отбой.
Люблю. Смешно.
Телефон летит на пушистый ковёр. Я остаюсь одна в полумраке спальни, освещённая только мягким светом бра. И снова смотрю на своё отражение.
Что я делаю? Сама не понимаю.
Руки тянутся к платью, которое я приготовила. Короткое, чёрное, с открытой спиной. Смелое. Вызывающее. То самое, в котором я чувствую себя опасной.
Меня словно магнитом тянет к нему. Я перебираю в памяти каждое слово из той дурацкой ссоры в парке. Его глаза. Его голос, пробирающий до дрожи.
Я хочу узнать, что он задумал? Или хочу в последний раз побыть… собой? Той, другой. Той, что просыпалась в его дешёвой квартире под скрип половиц и запах дешёвого кофе. Той, что смеялась громко, не думая, кто услышит. Той, что не взвешивала каждое слово на весах выгоды.
Я прикасаюсь пальцами к ключице, провожу вниз по груди, по тонкой ткани белья. Перед глазами — его руки. Те самые, с содранными костяшками. Грубые. Настоящие.
— Ты сумасшедшая, Элис, — шепчу я своему отражению. — Ты всё разрушишь. Он разрушит тебя.
Но отражение молчит. Оно только смотрит на меня своими холодными глазами, в которых, кажется, плещется что-то живое. То, что я так старательно топила весь этот год.
Я хватаю с кресла клатч, кидаю туда телефон, помаду. Одёргиваю платье, встряхиваю волосами. Ещё один взгляд в зеркало — последний.
— Что ж, Лют, — говорю я вслух, и в голосе звенит вызов. — Посмотрим, кто кого.
Я выключаю свет и выхожу в ночь, навстречу своей самой страшной ошибке. Или самой главной правде.
Я паркую машину, когда на улице уже темно. Фонари во дворе горят через один, создавая длинные, ломаные тени на асфальте. Автоматом смотрю на гараж в стороне — там темно, ни огонька. Поднимаю голову вверх, к старой пятиэтажке, и вижу тусклый, желтоватый свет в знакомом окне. Третьий этаж. Крайний подъезд.
Он дома.
Мурашки бегут по всему телу, холодные и колючие. Я нервно сжимаю ладони, до хруста в пальцах, пытаясь сбросить это дурацкое напряжение, что скрутило позвоночник тугим узлом. Не получается.
Выхожу из машины, и каблуки предательски громко цокают по потрескавшемуся асфальту. Медленно оглядываюсь по сторонам, как вор. Сама себе поражаюсь — я уже и забыла, когда была так беспечна. Когда в последний раз делала что-то не по плану, не просчитав каждый шаг на три хода вперёд. Это пугает. И почему-то пьянит.
Набираю код на двери подъезда. Цифры въелись в память намертво. Механизм щёлкает, дверь со скрипом открывается, выпуская наружу застоявшийся запах сырости, кошек и варёной капусты. Родной запах. Чёрт бы его побрал.
Я замираю на пороге, сжимая в руке клатч. Сдерживаю дыхание, потом делаю глубокий, слишком глубокий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду. Ругаю себя на чём свет стоит — мысленно, грязно, отчаянно. И боюсь. До дрожи в коленях, до противного холодка под ложечкой.
Сейчас ощущения странные. Словно это не я расставила ловушку, а сама попала в капкан. И захлопнулось уже, поздно дёргаться.
— Ты идиотка, Волкова, — шепчу я в пустоту подъезда. — Последняя идиотка.
Перешагиваю порог. Дверь за спиной захлопывается с тяжёлым, необратимым гулом. В подъезде темно, только лампочка на втором этаже мигает, раздражая глаз. Лестница скрипит под ногами, и каждый шаг отдаётся эхом в груди.
Первый этаж. Второй. Оборачиваюсь назад — там только чёрный провал лестничного проёма. Словно путь обратно уже отрезан. Глупости. Я всегда могу уйти. Всегда.
Третий этаж. Его дверь. Старая, обшарпанная, с облупившейся краской и цифрой «36», прибитой криво. Такая же, как и была. Ничего не изменилось.
Я поднимаю руку. Медлю. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. За дверью тихо. Может, его нет? Может, он не ждёт? Может, это какая-то жестокая игра, и я сейчас буду стоять тут, дура дурой.
Злость на себя придаёт решимости. Кулак стучит по двери — три коротких, резких удара.
Тишина. Секунда. Две. Три.
Шаги. Тяжёлые, неторопливые. Я узнаю их из тысячи. Сердце пропускает удар, потом пускается в галоп. Дверь открывается рывком.