Я представила его с ней. Его сильные руки, обнимающие её тонкую талию. Его губы... Я резко перевернулась на другой бок, пытаясь прогнать эту картинку. Какая разница? Мне всё равно. Абсолютно.
Прошло минут десять. Тишина снова стала абсолютной. И тогда я услышала другой звук. Тихий, но отчётливый. Сдавленный кашель. Потом ещё один. И стон.
Он не спал. И ему было плохо.
Моё тело напряглось. Лежать и делать вид, что я ничего не слышу, было самым разумным. Но что-то внутри, какая-то глупая, непрошенная жалость заставила меня подняться. Я подкралась к его двери и прислушалась. Дыхание было неровным, прерывистым.
— Лют? — тихо позвала я в щель под дверью. — Ты... в порядке?
Из-за двери донёсся резкий, болезненный вздох.
— Ты кашляешь. У тебя есть лекарства? Чай?
Последовала пауза. Потом он прошипел, и в его голосе сквозь боль пробивалась злость:
— Я сказал, отвали. Мне не нужна твоя... забота.
Но в его голосе не было прежней силы. Была только усталость и боль. Вспомнив рассказ Марины о том, что он не чувствует боли, я на мгновение опешила. Но этот кашель, это прерывистое дыхание... это было реально.
Я отошла от двери, но не вернулась на своё место. На кухне, на ощупь, я нашла чайник, заварила пакетик самого дешёвого чая, какой нашла в шкафчике, и налила в кружку. Потом, сделав глубокий вдох, я снова подошла к его двери.
— Я... я оставила чай у двери. — Я поставила кружку на пол. — Можешь не пить. Просто... на всякий случай.
Я уже хотела уйти, когда из-за двери донёсся его голос, тихий и без прежней колючести:
— Зачем?
Я замерла.
— Не знаю. Наверное, потому что сегодня ты, как ни странно, единственный человек в этом городе, который меня не предал. Пусть и за плату.
Из-за двери послышался сдавленный смешок.
— Наивная дура. Все предают. Рано или поздно.
Я вернулась на свой холодный пол, оставив его наедине с его болью и моей кружкой чая. Через несколько минут дверь в спальню скрипнула. Я притворилась спящей, прикрыв глаза, но сквозь ресницы увидела, как он, сгорбившись, поднял с пола кружку и скрылся обратно в комнате.
Лежа на полу, я пыталась прислушиваться, но ответом мне была лишь тишина. Может, ему сон какой-то приснился? Или заболел? Полная чушь, что он боли не ощущает, — сегодня ему явно было не по себе. Он живой человек, а не робот. С этими выводами я перевернулась на другой бок и, кажется, уснула.
Мне показалось, что я спала пять минут, не больше, когда над моим ухом раздался голос:
— Эй, Золушка, долго спать будешь?
Кто-то дёргал моё одеяло, но я не сдавалась, натягивала его на себя и, кажется, мычала себе под нос.
— Где мой завтрак?
Я открыла один глаз. Лютик стоял надо мной, уже одетый в чёрную футболку и потрёпанные джинсы. Выглядел... абсолютно нормально. Будто ночного приступа кашля и вовсе не было.
— Ты же сказал, что работа начинается с утра, — пробормотала я, садясь и потирая затекшую шею. — Не уточнил, с какого именно.
— С того момента, как я проснулся, — парировал он. — И я проснулся. Так что, шевелись. Хочу есть.
Я хотела показать ему средний палец, но лишь нахмурилась и поплелась в ванную. Почистив зубы пальцем и сполоснув лицо, я нацепила обратно очки и поплелась на своё новое рабочее место.
На кухне царил спартанский порядок и то же ощущение временного пристанища, что и в гостиной. Холодильник гудел, как умирающий шмель. Я распахнула его — внутри лежали яйца, пачка масла, плавленый сырок и что-то мясное в плёнке.
— Яичницу умеешь? — его голос прозвучал сзади. Он стоял в дверном проёме, скрестив руки, и наблюдал.
«Умеешь» — это громко сказано. На моей старой кухне с мраморной столешницей и итальянской техникой завтрак для меня готовила домработница. Я видела, как это делают, в теории.
— Конечно, — брякнула я для храбрости.
Покопавшись в шкафчиках и громко гремя посудой, я достала сковороду. Разогрела её. Положила масло. Оно зашипело и начало пениться. Я разбила первое яйцо. Скорлупа с неприятным хрустом упала в белок.
— Блядь, — вырвалось у меня шепотом.
Лютик фыркнул.
Я сделала глубокий вдох и разбила второе. Получилось чуть лучше. Потом вспомнила, что видела в каком-то кулинарном шоу, и решила добавить плавленый сырок, разломив его прямо над сковородой. Он растёкся неровными клочьями. Цвет у яичницы стал странным, желто-бежевым, с подгоревшими краями. Пахло... съедобно. Надеюсь, ему понравится.