— Был я давеча тут, подарки Лале покупал. Там и шубы продают дорогие.
— Разве? — Сомневался Нив.
— А ты внутрь заходил хоть когда?
— Нет, откуда.
— Вот и не спорь. Видишь, большой каменный дом с богатым крыльцом вдали? Вот туда правь, там я был.
А пока ехали, зелье силы, травником Витом подаренное, отворил и выпил, к чувствам прислушиваясь. И ведь проняло — легкость такая во всем теле сделалось. Будто подпрыгнуть захочешь — полетишь, не иначе.
После чего принялся платок, служанкой княжны подаренный, в треугольник большой складывать.
Как добрались, его себе на лицо повязал, закрывая по глаза, да позади узлом закрепил. Осторожно пришлось — ибо чуял, чуть сильнее потяну, и ткань порвется. Столько во мне силы прибыло.
— Это чего ты, барин? — Удивился возница, на меня оглянувшись.
— Да вот вспомнил, что могут княжича во мне признать. Так не узнают ведь, а? — Спрыгнул я с телеги.
— Как разбойник, чай… — Хохотнул Нив.
А я уже ко входу бежал — не стоял никто на нем. Охранники тепло в этом торговом доме любят.
Вошел да тут же под дыхание одному стражнику врезал — того аж согнуло. А там и второму, едва ли удивиться успевшему, в челюсть снизу вверх заехал — та клацнула, а потом и мужик опал, тяжелым мешком на пол свалившись.
Первому по затылку добавил да с обоих кинжалы прибрал. К торговым слугам повернулся, что ошарашенные на все смотрели, ногами к полу прилипнув.
— А ну живо скатерти завернули мне, да чтобы ни одно колечко не укатилось! — Рявкнул я на них, да с кинжалами к первому подскочив, пинка отвесил. — Порежу, твари!
И добрым словом да пинками заставил все золото да серебро со столов в скатерти свернуть, мешками у входа сложив.
Блеяли, что, дескать, принадлежит тут все княжичу А-Туану, да мне какое дело? Пнул только второй раз говорливого — и уже никто на княжича не уповал, ибо больно.
Кинжалы отбросив, все набранное скопом поднял — еще несли, но я не жадничал. Да дверь пнув, на улицу выбежал, к телеге своей.
Пока бежал, показалось даже — мало взял, до того легко все было.
«Но это сила во мне бурлит, зельем данная».
Краденное в ноги бросил да свистнул по-волчьи — лошадка сама с места ход взяла, Ниву только править оставалось.
— Барин, ты чего? — Ошарашенно оборачивался он, пока я платок сдергивал.
— Шуб не было, колечками закупился. — Ощерился я улыбкой. — Давай домой, Нив. Заждались там, поди. Да не серчай — потом и шапку, и шубу — все возьмем! Я верных людей никогда не обижаю!
Тот только головой покрутил, да обернулся единожды — с видом потерянным. Но лошадку понукнул, да помчались дальше.
— Или скажешь, обидел я тебя хоть когда-то? — Спросил я Нива в спину.
— Не было такого, барин.
— И по совести всегда платил? Заслуги не умаливал? Когда мог — сберегал?
— Все так, барин, — скупо ответил он.
— А я тебе тогда и сейчас совет дам полезный, хочешь? — Веселье меня охватило.
Такое, что смех выдавливает, когда на стене стоишь, весь окровавленный. Под ногами — трупы врагов, да еще немало по лестницам поднимается. И не веришь, что целым останешься — а все одно весело тебе, ибо жив еще.
— Какой, барин? — Хмыкнул Нив.
— Ты сейчас с телеги свались да убеги. А Рэму скажешь, что обезумел княжич, дом торговый обворовал, тебя соучастником сделал. А такого уговора не было. Только скажи мне допрежь, куда ты меня привезти должен. Я туда сам доеду. Ибо убивать меня там станут, да тебя в живых не оставит никто. — Рассмеялся я, не выдержал.
Примолк Нив. И ведь не ругается, не спорит. Едет возница, ссутулившись, да возразить ему нечем.
Ибо к А-Руве меня кто-то доставить должен — не искать же им? Остров — большой. А на подворье Вары им хода нет.
— И что, барин, убьешь ты их сам, ежели скажу?
— А когда иначе было?
— И меня… Меня после всего — пощадишь? Меня, пса брехливого, сволочь последнюю, что тебя под нож чуть не подвела…
— Ты мне много доброго сделал, Нив. А Рэм — он убеждать умеет. Винить же человека, что страх в нем есть — это обвинять его, что человеком он рожден. А Рэм — он пощадит. Ибо про страх тоже ведает.
— Велено мне тебя через выселки везти, через чумную улицу. Оттуда к Варе тоже можно доехать, да глаз там меньше, ибо никто не живет.
— Знаю я эту дорогу. — Кивнул я.
— Вот там после третьего дома велено встать да в снег падать. И ежели тихим буду, тогда жив останусь.
— Этим людям ты всегда громким покажешься, пока сердце бьется. Все, останавливай. Дальше сам телегой править буду.
Затормозил Нив, с телеги слез, да все мялся, не отходил — я уже и лавку его занял да вожжи взял.