Хотя в такое слабо верилось — засаду ставили плотную, дабы сразу убить. А рядом с Варой все дома жилые, чужих не пустят — да и о тех сразу слух пойдет. Проще новую засаду готовить в удобном месте.
Ибо ежели просто на улочке сойдемся — я и порезать кого могу. А своих терять никто не любит.
Но все одно — маетно было на сердце. Словно позабыл что-то, а что — не понять никак.
Все ведь верно сделал, всех на ходу обошел, все придумал так, что Рэму теперь проще А-Руве дорожку на Остров закрыть, чем на меня зло смотреть. Ведь и в постель к Варе пролез, и шептать теперь ей на ушко всякое могу — а та ему нужна.
Нужна… Нужна ли?.. Замена ей уже есть. И знает слишком много — о том, что Рэм княжича извел по своему хотению. И говорить об этом может громко, когда о смерти моей узнает.
Я-то жив, но Рэм в уме держать должен — недалече от Вары пепелище будет, где тело мое найдут. А значит, у Рэма времени почти и нет — ибо горит уже тот дом на чумной улочке, дымом к небу стелется! Не мести ее он бояться станет, но огласки.
Галопом я коня пустил — по знакомым местам, к переулку уже родному. Там до калитки знакомой спешился и коня отпустил.
И странное чувство обуяло — ведь торопился, волнением себя изводя, а не видно ни толпы скорбной, не слышно криков. Обычный день вокруг — хоть тот и к ночи уже тянется. Дом Вары не горит, телег рядом незнакомых нет. Обычно все.
«Может, и надумал я себе? А с Варой Рэм как-то иначе договориться бы смог?..» — Шагнул я вперед. — «И сама Вара уверяла, что свет на Рэме не сошелся — есть кому ее защитить. Про княжича же и смолчать может — ежели привыкла тихо мстить, а Рэм о том знает… Да и зачем ей на Рэма яриться-то? Подумаешь — прихватили меня враги из прошлого, такое бывает. Проплачься — да отомсти, раз они горе тебе принесли. А Рэм — тот ни в чем не виноват. Рэм — наоборот — поможет этих А-Руве сыскать. Не бесплатно — но когда иначе было?..»
В общем, почти совсем себя успокоил и до калитки дошел.
А потом понял, что Ухо не лает. Он, конечно, любитель и поспать — не меньше, чем кушать вкусно. Но завсегда издали меня чуял. Сейчас — молчит.
Нож — тот удобно под рукой лежит. Зелье для льда — рано для него все еще. Вот зелье для силы — его снова выпил, ибо старое выдохлось.
Да в калитку зашел, громко окрикнув.
— Я пришел!
Уж после такого Ухо даже запертым бы слышно стало. Но вместо того — шум из дома послышался, да Лала оттуда выскользнула. В платьице своем простом — как с утра была, да радостная.
— Вернулся! — Руками всплеснула. — Вот хозяйка, как придет, обрадуется!
— А сама Вара где? — Стоял я у входа, по сторонам глядючи.
И вроде ничего не изменилось — все на местах.
— Позвали ее, роды сложные. А Ухо — тот за ней увязался. Цепь ведь порвана — не удержали, — повинилась она, руки к груди прижав.
— Вот отчего я его не слышу, — кивнул я, выдохнув.
— А я ужинать тебе сготовила! Пойдем? — И глазки прячет.
Руку к ней потянул — отпрянула.
— Остынет ведь! — Губки надула. — Смотреть люблю, как едят. Ну пожалуйста!
— Тогда потом буквы Г и Р повторим. Все ли у тебя для учения готово? — Строго вопросил.
— И бумага и чернила, и перо востренное, — кивнула та. — Стараться буду! Ну пойдем, стынет же!
— Ага, сейчас. Только дичину приберу, а то Ухо опять ночью залает всю, — буркнул я да мех волшебного соболя, все еще петлей связанный, со стены снял.
— Вот-вот! Снова спать не даст! — Чуть не плясала дева на месте.
— Все, иду уже, — забрал я мех и ей на дверь в сени указал. Мол, открывай.
А как отвернулась — петлю ей на шею закинул да, ногой о спину ее оперевшись, резко на себя дернул.
Заорало, зашипело все вокруг — день серой хмарью обернулся, а меня мотнуло в сторону так, что чуть меха не отпустил.
А там и сам я не удержался — заорал, когда огромную паучиху, что восемь лап на все подворье раскорячила, увидал перед собой. И только голова у нее человечьей и осталась да руки — что через волшебного соболя удушить тварь паучью мне не давали, с петлей боролись.
Дернулась да зашипела — и меня волоком к ней понесло. Ударила лапа черная рядом, да скособочилась паучиха — ибо слишком близко к голове был.
На глаза ее глянул — а там болотная тина на меня смотрит восемью зрачками да ненавистью исходит так, что больно в висках.
— Пус-сти, человечек! Пус-сти, иначе мозг через глаза жрать стану, кишки тебе распущу да на прокорм воронам вывешу! — Заскрипел голос из уст сахарных. — Повинуйся Хозяйке Смерти!
— Тебе на Остров хода нет! — Всей массой на удавку приналег, да все одно еле к земле склонил.