В ответ глянули хмуро и поспешили обвинить:
— А ну показывай, что прятал. — Сунулся первый мужичок в комнату, пристально по сторонам все разглядывая.
Лоб низкий, глаз карий-недоверчивый, нос на бок свернут. Остальные тоже красавцы.
— Одевался, говорю же.
— А мы проверим. Фок, а ну перетряхни тут все. — Сам же набольший шагнул к окошку и, ставню отворив, вниз на улицу крикнул. — Ничего из окна не выкидывал?
«Эка обложили». — Засосало под ложечкой. — «Даже на улице пост выставили».
— Нет, старшой. — Донеслось оттуда.
— Значит, тщательно ищи, — кулаком погрозил он Фоку, уже принявшемуся мой сундук осматривать.
Да похабно так — сундук перевернув и все без зазрения совести на пол вывалив.
— Мешок пустой, — наступил старшой сапогом на мешковину, которой я давеча грелся. — Что в мешке было?
— Так что в сундуке лежало — то и было, — поморщился я. — Еще вчера чистить оружие собрался, — кивнул я на клинок, внимательно осматриваемый его подчиненным. — Да перепил немного, на сегодня отложил…
— Ну-ну. — Сам набольший принялся по комнате расхаживать и половицы обухом клевца обстукивать, тайники разыскивая. — А может, сам признаешься, да неположенное выдашь? Тебе с того легота на суде выйдет. Мы же все равно найдем.
— Так нет у меня ничего! — Возмутился я.
— А чего именно у тебя нет? — Посмотрел он с подозрением.
— Да что случилось, служивые? Только второй день из похода пришел! Все, что было — вон, на мне, да в сундуке!
— Да уж случилось, — с досадой смотрел старшой на то, как Фок белье и одеяла мои выворачивает, а комковатые места не стесняется острием малого ножика проткнуть — один пух да перья в воздухе.
— За одеяла и подушки сами монету хозяину отдавать будете! — Предупредил я.
А тот, хмыкнув, пырять меха еще старательнее стал.
— Нет ничего, старшой, — расстроено смотрел на нас Фок, завершив. — Может, стену разобрать?
— Да угомонись. Вишь, как спокойно себя ведет — значит, взаправду нет тут ничего.
— Ошиблись вы, служивые, — вставил я слово. — Я человек честный.
— Значит, сопротивляться не станешь, ежели в разбойный приказ поедем? — Елейно уточнили у меня.
— Не стану, — тяжко вздохнул я. — Руки не крутите, сам пойду.
— А ты их за спину заложи, и мы совсем не больно их веревочкой обвяжем.
— Да как скажете, — подчинился я, мрачнея все сильнее.
Позади ловко оказался третий из разбойного приказа — тот веревочку давненько заготовил.
Впрочем, были у него на поясе и железные кандалы, так что повезло…
Стянули, конечно, болезненно — запястья друг к другу прижимая. Но с умом — кровоток не перекрыли, пальцы не немеют. А как связали — тут же кинжал изъяли ловко, пояс и подклад куртки прощупали, по бокам охлопали, да в голенище сапога заглянули — нет ли еще чего. Я аж крякнул от возмущения, но ругаться-дергаться уж не стал.
— Во как красиво получилось! — Цокнув, порадовался за меня старшой, самолично проверяя узлы. — Почти как соболя на твоей шее! Ты, кстати, чего их напялил? — С интересом уточнил он. — Горло застудил?
— То — волшебного соболя мех. С ведьмой поцапался, сглаза боюсь. — Буркнул я.
— И что, ажно четыре соболя накрутил? — Посчитал тот количество хвостов.
— Так ведьма та с зеленого переулка, Варой зовут.
— Эта — может. — Закивал сочувственно он. — Против нее одного точно мало будет. Но, уж извини, я и в соболях проверить должен — вдруг ты в них что спрятал.
— Да ищи, — поморщился в ответ. — Только обратно заверни хотя бы два. И еще двумя, будь добр, руки прикрой — чтобы люди веревок не видели, как выходить будем.
— А думаешь, вернешься?
— Сегодня же вернусь. Я честный человек. А тот, кто напраслину на меня возвел — нам двоим враг. И мне день испортил, и твое утро зазря перевел.
— Это мы посмотрим, какой ты человек. До холодной и палача все орут, какие они честные.
— Да скажи ты толком, что за навет на меня пришел⁈ — Совсем не понравились мне такие слова.
— В приказе скажут. Топай, давай. — Подтолкнули меня спину.
Ладно хоть не обухом — рукой.
Так и вышли — сначала в коридор, с хозяином гостиного двора повстречавшись. Я тому улыбнулся, мол ерунда какая — а тот глаза отвел.
«Еще и с комнаты выставят».
— Вещи мои поберегите — вечером за ними вернусь!
Тот промямлил что-то, в сторону двери кивнув — я и обернулся через плечо. А там мою дверь уже закрыли, да сургучом сверху припечатали. Да старшой печатью походной сверху на тот сургуч надавил.