Снег кровавый, возница сказал, Сав велел убрать да свежий присыпать. А туши лошадей — оттащить к лесу ближе.
Будет моим оборотням пропитание. Ибо тут же, в лесу они были — чуял я их. Так же чуял, что сильнее они стали, плоти отведав.
«Границу сами перейдут», — отметил я себе.
Хлопот меньше — не надо прятать али бумагу какую хлопотать, чтобы в сундуки не заглядывали.
Вспомнив, отсыпал вознице шесть золотых чешуек — и тот аж напевать принялся что-то веселое. Да один золотой Лале отдал — за храбрость.
— А мне, княжич? — Заскулил сундук.
— А тебе служить положено и так.
С волками его, что ли, переправить?.. Прилег, дабы подумать — да сам не заметил, как сон забрал. А там Лала мягкое что под голову подложила да укрыла — так до вечера и проспал.
Пробудился от громких криков — встревожился было, да потом унялось волнение. Расслышал, что это караван на постой ставился — много в том деле слов бранных, без которых дело делается куда медленнее, хоть и все вокруг люди опытные.
Успокоился, выдохнул, приподнялся — впереди стены деревянные видны. Значит, опять в какой-то деревеньке ночевать остались.
— Проснулся, княжич! — Обрадовалась Лала. — Тогда я за едой тебе схожу, а возница бадью с горячей водой принесет. — Да выбралась наружу.
Возница, до того мирно попивающий вино, вздрогнул, и посмотрел ей вслед с возмущением. Но, вздохнув печально, сказал, что скоро принесет — да и ушел.
Тот хоть и спал в другом месте, а все одно рядом держался. Ибо с остальными ему скучно было — сам говорил. Ну, теперь точно не скучно — я купаться люблю, мне воды много надо.
От вина тоже бы не отказался — но, думаю, Лала про то не забудет.
Присел да покрутился, тело разминая. Да пока никто не видит — правую руку нагружать стал, в темени сидючи, да с кинжалом игрался, перекидывая из руки в руку.
А там явился купец Сав — за его спиной замерла Лала с подносом, но поперек его идти не решилась.
— Я ненадолго времечко твое займу, — чуть гнусаво произнес купец, ко мне захаживая, да рядом уселся.
— Вот подлец этот Хев… — Не дождавшись слова от него, бросил я для пробы.
Ибо не ясно, чего Сав явился. Обижаться будет, что я княжичей мирно едущих погубил? Али поймет, что виру князю тот бы его деньгами и товаром и забрал бы?..
— Что б его волки съели… — Отозвался купец.
— Ага.
— Я тут вещи смотрел, что от покойных остались. Сумки переметные с лошадей сняли — не вместе с ними же вещички людям княжеским отдавать. С почтением все должно быть.
— Много к рукам прилипло? — Хмыкнул я.
— Не без этого… — Отчего-то честно признался он, да нос свой тронул. — Ты, ежели бы суд богов заявил, вообще все бы себе забрать мог.
— Я ж не дурак.
— Ну и я тоже. Потому взял себе чуть, на излечение. Винить не станешь?..
— Ты, Сав, чего пришел-то? Никак каяться?
— Ну, можно сказать и так. — Отчего-то поджал он плечи, нахохлился. — Я, знаешь, бумаги их смотреть стал. На письмо наткнулся — а там про тебя писано. Подумал и решил тебе принести. — На меня не глядя, достал он скрученный пергамент, завязкой лазоревой перетянутый. Да небрежно так перетянуто — словно и открывалось и закрывалось не единожды.
— Бери. Никто ж не знает, с чем княжич пропал, когда его волки утащили. Пропало письмо — ну и пусть. А я пойду, пожалуй. — Заторопился он тут же. — Вон, девка твоя мерзнет, да еда стынет. И… Ты уж знай — ежели что, то дальше меня ничего не уйдет. Слово тебе в том мое купеческое. — Глянул, казалось, Сав опасливо, да ловко из телеги выбрался.
Я свиток покрутил, да цокнул с досады — темень же. Не к костру ведь идти?..
— До утра подождать не мог… — Буркнул я, да от досады закинул тот свиток подальше, Лале знак сделав, чтобы заходила.
«Сначала еда да купание. Да и что в том письме быть может? Что княжич меня разыскивает? Эка новость…»
В общем, к темени все одно любопытство меня одолело. Велел вознице найти мне лампу — не в караване, так у деревенских пусть ищет.
А когда тот пререкался, что не бывает тут таких чудес, и то все равно для глаз вредно, сундук заговорил:
— Ежели княжич хочет, светляк создать совсем несложно!
— А ну. — Заинтересовался я.
— Мне бы хоть тарелку облизать, княжич… — Загрустил он.
— Будет тебе тарелка. — Тем более что Лала свою до середины доела и дальше расхотела — много ей, говорит. — Колдовство твое не черное? Не приманит к нам гостей ночных?
— То волшебство, княжич! — Обрадовался сундук. — Ты мне только крышку приоткрой, дабы я его выпустить мог.