Ибо, с колдуном рядом живя, можно и страх потерять — он ведь по-человечьи и ласково говорить способен. Но надобно всегда помнить, какой зверь за замком сидит.
Лала кивнула молча, да ко мне пошла под бок.
— А светляка тебе все равно не получить, — ворчал сундук, уже явно на себя сетуя — не видать ему вина за свой злой язык.
Ну и Лалу все равно уколоть пожелал, не сдержался.
— Ты расскажи да подробно, отчего так, и как могло быть иначе, — рукой по спине прижавшейся Лалы проведя, строго произнес я.
— Да что на девку эту время тратить, княжич. Все одно — наиграешься да другую найдешь.
— Я так сказал. Али на холоде ночевать захотел? — Добавил я ласки в голос, что напугало его как бы не больше слова бранного.
— Все расскажу, княжич, ежели велишь. — Заторопился колдун. — Да то — немало говорить придется, а горло совсем пересохло.
— На морозе и снега наметет. Языком снимешь.
— Все! Говорю-говорю! Да говорить тут много и не нужно. За всякой силой божество есть. За светом — так же божество Света имеется. Ежели хочешь силой той воспользоваться — надо быть божеству представленным. К жрецам идти али посвященным кланяться, да немало монет на подарки выложить. Да не всякий уговорит еще… Но ежели представят, тогда можно и дар искать. Светляк зажечь — невеликий дар, его и на торгу найти можно. Да все оно — золото зазря потратишь. Ибо позволения божества да дара мало будет. Нужна сила. А силы той и нетути. — Зло и глухо бормотал сундук. — Вся она собрана у хранителей, и неохотно те ею делятся. За службу наделить могут, да всякий человек стремится той силой возвысится до князя да больше хранителя слушать не желает. А силу ту, от хранителя полученную, дальше бережет да наследникам передает. Да возле каждого наследника родичей ставит — чтобы, значит, ежели случилось что с наследником, силу могли забрать и обратно в род вернуть. Но одно скажу — хиреют рода княжеские. Силу расплескивают да отдают недостойным, с поколения да в новое, все слабея и слабея. А те, кто хитрее, и одну наследную линию блюдет — все одно гибнут на войне да в миру, не успевая сберечь да сохранить дарованное… Но все иначе, ежели сила та — от Смерти происходит. Ибо не растрачивается она вся с гибелью тела, а обратно Хозяевам Смерти возвращается. Оттого скоро та Смерть над всем миром верх возьмет! Но это — не каждому понятно бывает. Я, дурак, свет принял, а как понял, что до смерти мне эти светляки жечь — тогда только и прозрел! Да воротить уже поздно все, испортил я себя тем светом, испоганил — ибо если два дара в теле, то стократ они слабее, ежели один. Не любят боги, когда двоим из них кланяешься, ой не любят… — Завершил он мрачно да задумчиво. — Не подняться мне ныне высоко. Но я и на своем месте полезен, княжич.
— А ты мне свет этот отдай, да обнимайся со своей смертью… — Буркнула Лала.
— Ежели бы так просто было, я давно бы от света избавился! Но нельзя всю силу при жизни передать, все одно — крупица останется. Стану я светляки совсем малые жечь, да и только. — Вздохнул тот. — Ты, лучше, кого со светом найди да запытай — пущай отдаст тебе. Да только сначала к жрецам пойди, ибо если потом явишься — они завсегда откажут. Не любят оне убийц, брезгуют… — Фыркнули из сундука.
— Я, батюшка, с тебя начну, ежели княжич позволит.
А я слушал да думал, что изрядно слабее А-Ларри стали, двух наследников растеряв. Ибо ни в пожаре, ни в обнимку с голодным волком никуда ты силу не передашь.
Оно и ладно — зажился тот род больно на свете. И уроки, что из сундука звучат, применять давненько начал — ибо много кому хранители силу отдали. И много у кого отнять ее можно, ежели совести и чести нет. Особливо, ежели наследников полно, и собственной силы мало.
— Княжич, — легонько подергала за рубаху Лала. — А сегодня буквы учить будем?..
— Сегодня цифры будут. Одиннадцать знаешь, как пишется?
— Нет.
— Как две палки, рядом лежащие. Спать будем, завтра через границу идти. — Убрав руку со спины ее, под голову себе положил.
— Не нравятся мне цифры, княжич, — разочарованно вздохнула Лала. — И светляк пропал… И страшно мне, лес рядышком… А как вспомню, что сундук говорил — так совсем не усну… — Тихонько жаловалась она. — Нешто не найдется для меня другой цифры?..
— Ладно. Допустим, цифра «четыре».
— А это как? — Жарко задышала она в ухо.
— Как плясовая до того, но целовать меня дозволено.
И взвизгнула та радостно — никто в моем отрочестве так науке не радовался. Впрочем, и учили нас иначе — да и хорошо, что так…
А все одно — слабость я проявил. Ибо завтра ей будет тяжелый день — так уж задумано. Больнее оттого станет стократ…