— Нет, до утра тут будем.
— А я по утру и встречу! — Заверили меня в спину.
Я кивнул равнодушно — пусть так. Сам вперед пошел, Лала, понятно, следом увязалась.
Служка, ковер скатав, вперед бросился — двери открывать — но я его придержал.
— Смотрю, человек ты смышленый да службу свою знаешь, — бросил я, в глаза его глядючи.
Прохвост еще тот — но такой и нужен.
— А как же, княжич, — кланялся он да улыбался угодливо.
— Комнату мне чистую, без клопов. Бочку воды горячей омыться. И деву чистую да смышленую, на всю ночь, — понизил я голос. — Сделаешь?
Тот на Лалу покосился.
— Она тоже будет. Потому смышленая нужна, понимаешь?
— Все понимаю, княжич. Все сделаю! — Смотрел, сукин кот, с честными глазами.
— На тебе задаток, — сунул я ему три серебряные монеты. — Как все сделаешь — еще две будет.
— Благодарствую, княжич! Управлюсь мигом! А комнату — сей же час покажу!
— Тогда веди. — Хлопнул я его по плечу.
Да мельком на Лалу посмотрел — стоит та растерянная, не понимает ничего. Но на улице не осталась — за мной пошла.
А там и на третий этаж поднялись по ступеням дубовым, да пропавший было служка с ключом вернулся и, вновь опередив, тяжелую дверь передо мной открыл.
Там тоже светляк горел — и от увиденного в хорошее настроение я пришел. Ибо кровать была большой да белье на нем чистое. Стол резной имелся да три кресла, тканью обитые. Но главное — в очаге растопленном дровишки потрескивали, жар отдавая, а из окон — настоящим стеклом набранным — городок Арса был виден как на ладони, восточная его часть. Значит, рассвет разбудит — люблю я такое.
Служка, дров изрядно подкинув, вновь с поклоном исчез, пообещав, что скоро бочку с водой поднимут.
— Раздевай меня, жарко, — повернулся я к Лале, что даже на окно не смотрела — все в огонь глядела да стояла бледная. — Ну?
Та дернулась, да замерла. А потом, с собой совладав, шубу с меня стянула да на крюки у входа повесила.
— Не болеешь, нет? Двигаешься, что сонная.
— Прости, княжич. — Голову понурив, принялась управляться та ловчее.
А там и воду принесли — омылся да Лале велел.
Монетки серебряные у входа оставил — да недолго им лежать было. Служка заглянул, поясной поклон отвесил, да деву вместо себя завел — высока, волосом светла, да вся из себя веселая. Хоть и стесняться пыталась, когда меня без всего увидела да Лалу заметила.
Стоять я ей долго не дал — в бочку еще раз окунуться велел, да наблюдал лениво. Все одно ей раздеваться — не для разговоров приглашена.
А там Лале всякие буквы показывал, ее тоже растормошив — хоть та без особого рвения сегодня училась.
Утомившись с уроками, деве еще одну монетку скинул да велел к себе идти. Кровать хоть и широка, но при чужом человеке редко спать получается. К Лале — и то не сразу привык.
В этот раз Лала прижиматься ко мне не хотела — да и вовсе на край легла, лицом к отсветам оконным, что на стене были.
— Обиделась? — Спросил я в тишине, руку за голову закинув.
Вторая все одно на подвязи была. Хотя Лала, как мне кажется, давно догадалась, что не так и силен правой руки недуг.
— Как можно, княжич. Не смею я.
— Обиделась. Так быть и должно, для того и с собой брал.
— Обидеть?..
— Показать, как больно бывает. Как слезы глаза туманят. Как все, что представлено было, в труху рушится.
— Злой ты, княжич.
— А скажи мне, Лала. Придет завтра человек и скажет — хочешь ту боль не чуять больше?.. Чтобы княжич только твой был?
— Хочу.
— Тогда скажет он — убей. Скажет — отрави. Скажет — мне все слова докладывай его. Сделаешь?
— Нет…
— Сделаешь. Ибо скажет он еще — вот этот человек злой шепчет, что Лалу убрать надо подальше. А убьешь — не будет разлучника. А это, например, брат мой будет.
Лала пошевелилась тревожно.
— Еще он скажет — от отравы сгорит быстрой болезнью красивая девка, и княжич к тебе вернется. А это — не девка, а человек мой надежный, что для меня дело большое совершает. Что девкой рядится и ко мне в покои ночью ходит — так чтобы не узнал никто.
— Я ведь не дурная, княжич. Не стану!
— Станешь. Сердце заболит — да человек будет с тобой ласков, всего меня ему продашь.
— Нет! — Подскочила та уже испуганно.
— У иных дел не бывает прощения. Не бывает так, что повинишься, да простят — но о том не думаешь, когда больно тебе сделали. А потом — поздно уже.
— Никогда не стану такого делать, княжич!
— Но ведь больно тебе?..
— Так всем больно будет…
— Про то злые люди и знают. Но не знают, что ежели уверена ты, что не брошу все равно — иначе станешь делать. Знаешь, как?