Я поддакивал, дальше только слушая ворчания Нива. Пусть жалуется — это и хорошо будет.
До ближнего постоялого двора он меня доставил — и хоть местечко победнее, нежели там, где воеводы проживают, а все одно телег, на сани поставленных, немало стоит. Для питейных заведений только началось все — вот и свозят тех, кто ноги ломать по снегу не хочет. А потом допоздна им скучать, покуда по домам люд разойтись не захочет.
— Ну, бывай, — кнут подхватив, спрыгнул я с телеги.
А Нив, что-то под нос себе простонав — не иначе, на жизнь жалуясь — разворот заложил да лошадку подстегнул, в сторону главных улиц помчал. Быстро управится — значит, и мне торопиться следует.
Сам я немедля другого возчика свистнул — и к тому, кто первее сани с места стронул, сел.
— Доброго здоровьичка, княжич. Куда править прикажете? — Новый кучер оказался немолод, волосом седой и облезлый, как шапка и шубейка его.
Зато сани держал в порядке и шерстяные одеяла, что вместо мехов тут были, чтобы ноги укрыть, чистыми оказались — касаться можно без желания мерзкого оттереть руку о снег немедленно.
— Недавно я приехал, возница. Хочу северный берег посмотреть. Туда меня вези.
О цене говорить не стал — оно ведь все равно мало не попросит, а много требовать побоится, чтобы кнутом вместо серебра не заплатили.
— Как изволит княжич. Да только, ты уж не гневайся, разрешить спроси. Нет ли у тебя на сердце боли какой?..
— Странные вопросы задаешь, — удивился я и в самом деле. — Не по чину тебе ответ давать, но уж слушай: нет. Спокойно мне на сердце. Отчего спрашивал?
К вдовам веселым, что ли, хочет предложить поехать?..
Тот возница лошадку понукнул, да и поехали мы тихонечко.
— Да северный берег — он плохую славу имеет, княжич. Кого горе снедает, тот норовит добраться да головой о камень вниз. Берег тот высок, волна о скалы далеко внизу плескает.
Я аж расхохотался.
— Ты меня за такого малохольного принял, что ли? Вот дурак.
— Прости, княжич. Да все одно — обязан был спросить. — Заупрямился он. — Ибо после хмельного дела кто на северный берег едет — те, посчитай, через третьего обратно не воротятся. А я такого тебе, княжич, не желаю — оттого и не повез бы, хоть золотой мне давай!
И сам себя завел, и сам разозлился. Странный человечек.
— Обратно вместе поедем, не беспокойся. Али ты сам для себя четвертым решил быть? — Хмыкнул я.
— Вот уж нет, у меня семеро по лавкам, да тесть — умишком скорбный. Без меня пропадут, — заворчал тот.
— И у меня дела еще остались, старик. Ты лучше скажи — ежели людишки так себя не жалеют, отчего за берегом пригляда нет? Чтобы пьяных стреножили да проспаться давали. А в иных дурных — мудрость плетьми вколотили?
— Так раньше был пост, княжич — как не быть? Года три назад уж точно… Да в весенние грозы каждый год там все горит — место высокое, такое гроза любит. Устали заново отстраивать. Теперь и не осталось ничего, одни пепелища. Деревьев — и тех, посчитай, нет. А ветра там такие, что до костей пробирает — не хотят там службу служить… Да и свободен наш Остров, — с досадой добавил возница. — Хошь — торгуй, хошь — в батраки иди. А хошь — головой вниз, ежели не сложилось. Река тело приберет.
Вот уж и верно я Лале говорил — становится река божеством. Уже и капище у нее есть, и жертвы себе принимает. А что четвертый через трех вперед шагает — еще не обязательно по воле своей это, а не нашептанное волной решение. Ежели так, то и самому поберечься надо.
Ибо стало впереди черным-черно — ни светляка. И только если приглядеться сильно — видно, как чернота северного берега от черноты неба линией расходится. Это все от того, что яркие улицы за спиной — они подсвечивают дорогу, они и темени впереди глубину придают.
Ничего, выедем — светлее станет. Еще не ночь, да и небо чистое — луна будет.
Дорога, между тем, изрядно вверх взяла, да и та уже не чищена. Так — еле следы от полозьев проглядывают, по ним и катим. Скоро уже.
— А что, возница, умеешь ли ты петь?
— А как же. Какой возница не умеет? И «Страду» могу, и «Поле-полюшко», и воинские знаю, и про деву, что ромашки для милого собирает.
— Веселую какую давай. Да горлань так, чтобы на другом берегу подпевать могли — я тебе потом на лечение серебрушку дам.
Ибо уже плескала волна недалече. Нельзя ее слушать, совсем нельзя — божество не пересилить мне.
— Тогда про деву, — хмыкнул тот довольно.
Да стал орать так, что песня та явно была от хряка, которого от корыта на забой за ногу потащили. Нет, ну слова «дева» я слышал — а дальше только морщиться приходилось. Такое и божество не всякое перекричит — побрезгует просто.