По течению правим — волна в борт бьет, воротаем к волне носом — все одно с боку заходит и утопить пытается. Ветер — тот ослепил бы, наверное. И к Острову будто не двигаемся вовсе — стоит тот мрачной громадой впереди, смотрит, как тонуть станем. Но ежели к берегу обернуться — шалишь, видно, что деревца в той темени сменяются и мимо борта проходят.
Молча оборотни работают, не жалуются — не способны к тому. Тянут посудину дальше, волну переупрямливая — и холод им не по чем, и вымокли все так, что иней поверх одежды и волос, а все одно — мертвы давно, от всех чувств только голод и есть. Злоба была — но ее мой холод выжег.
То, что за два дня по буреломам шли — обратно в половину ночи уложилось. Луна на другую сторону реки уж перешла — с запада на восток. Яркая, почти полная — любят ее волки. Погодить бы до полнолуния — говорят, оборотни особую силу имеют в этот час — но не властен я над судьбой своей в дне завтрашнем. Можно и опоздать, и зачем мне-мертвому тогда та их сила?.. Разве что тоже на луну выть неупокоенным — ежели не сожгут А-Руве меня целиком, как того хотели.
Ходко идем, и пусть весь переход — с волной борьба да подтоплением, но все одно надеждой наполняет, что доберемся.
Вскоре лодку сносить стало — Тихая двумя рукавами Остров огибала. Нас утягивать принялось к ближнему бережку, где поселение стояло — и немало видоков могло быть. Ускорилась волна — и пусть били весла по ней все отчаянней, но вцепилась Тихая в посудину рыбацкую и отпускать не желала. Берег же Острова едва ли и приблизился.
«Не успеем, мимо северного берега пройдем», — там, в тишине баньки на подворье ведьмином, губы я себе кусал.
И решение принял.
Весла побросав, прыгнули оборотни в реку, на ходу в волков оборачиваясь. Треснула одежка, разрываясь, да мех серебристый под луной сверкнул — в волну шесть здоровенных чудовищ погрузились и принялись лапами к Острову загребать.
«Одежду заново искать», — отметил себе да легкую вину пред рыбаками ощутил.
Но да всего предвидеть нельзя. Не удалось на лодке добраться спокойно — значит, на Острове еще кого обидеть да ограбить придется.
Лодка рыбацкая, к слову, от прыжка шести мужиков качнулась знатно — и река ее довольно захлестнула. Сразу посудина накренилась, ко дну пошла — нет пути назад.
Две дюжины лап черную воду от себя толкали, грудью волну ломая. Каждая лапа — в весло размером, и там, где было одно — четыре стало. Остров, казалось, придвинулся сразу — или это оттого, что смотрю теперь от воды?..
Течение все одно сносит — цепочкой короткой прыгнули, но линией изломанной стали, терять друг друга из виду начали. И тревога в груди поселилась — ибо где-то тяжелели у кого-то лапы, словно сила из них уходить стала. А кто морду держать перестал — и захлестывало его с головой, оглушая и ослепляя.
Лодку забрав, Тихая за пловцов принялась.
И хоть Остров, казалось, близок совсем — билось в ушах только одно: «не дойдем».
Тогда-то, от злости али от бессилия, снадобье в зубе я и раскусил. Без него теперь и спать не ложусь.
Хлынуло ледяным потоком от раны, ядовитым снадобьем сделанной — оболочка человеческая, что силу Льда хранит, треснула и дала той силе холодом выплеснуться. Всем, что в себе накопить могу — а там он сам, обо мне заботясь, рану прикрыл. Ибо не осталось почти никого из А-Нори, кто волю Льда готов в мир нести. А из людей, кто верным остался — вовсе кроме нас никого и не было.
Много силы в том холоде — не так, чтобы реку заморозить. Такое еще долго скопить внутри себя не смогу — да и возможно ли это?.. Сама Зима, что Льду старшая родственница, этого не может — или не хочет.
Но чтобы плеснуть тем холодом до оборотней моих, воду под грудью им проморозить, чтобы легче плыть, да сил дать, да стягивать тем льдом друг к другу, чтобы вскоре толкали шесть волков одну льдину. На этого моего холода хватило.
И буруном пошла вода — в этот раз от движения лап, что почти друг друга касались.
Не отпустила нас Тихая — наоборот, взъярилась, волну поднимая такую, что опустошением на берег населенный потом придет. Но нежити и дышать не нужно, а там, где один противиться бы не смог– шестеро уже скальный берег видели.
Тогда река на эту скалу оборотней и бросила. Подняла льдину, швырнула об острые камни.
И один волк, насквозь рассеченный, от льдины откололся да на дно пошел. Пятеро осталось.
Зато те пятеро — с яростью к берегу рванули. Ибо от мертвеца, дважды мертвого — холод вернулся сторицей, словно бы как от меня ранее.
И меня тем холодом проняло — да так, что второй раз за ночь обняло меня спокойствием великим. Да мысли мои ровными стали, без переживаний. И видел я — дойдут мои волки до берега, справятся. Рывок — на лед — да прыжком огромным, в самую черноту под берегом.