— Сам.
— Хорошо. Эту ночь мы останемся здесь все вместе. Мы будем рядом, если понадобимся, — кажется, Беры снова обнялись и похлопали друг друга по спинам, когда я ощутила сладкий аромат Мии, и ее голосок проговорил очень близко:
— Все будет хорошо, сестренка! Еще немного и ты вернешься к нам!
Я бы поцеловала эту девочку в обе белые щеки, еспи бы могла…как и Севера, который очевидно склонился надо мной вслед за своей женой, ободряюще и мягко промурлыкав:
— Каким бы не был чай на вкус, просто помни, что он поможет. Увидимся завтра, сестра!..
Каждый из Беров склонялся надо мной, говоря что-то одобряющее и веселое, и я бы разрыдалась от этой искренней теплоты и заботы, должно быть, только сейчас отчетливо понимая, что «семья» — это не просто слово.
Это люди и Беры, которые никогда не оставят тебя, не дадут упасть или оступиться.
Которые разделят с тобой свой кров и еду, ничего не требуя взамен.
Теперь я понимала Мию, которая обожала этих огромных мужчин и боготворила их, даря всю свою заботу и любовь, которую они заслуживали по праву. И я была горда и безумна рада, что теперь я была частью этой семьи, мысленно обливаясь слезами и рассмеявшись в душе, когда в коридоре раздался громогласный голос Ледяного:
— Где моя Козявка? Король скоро ласты склеит без супчика, а она прогуливается со своим Кадьяком!
— Главное, чтобы Королю с ластами не помог я, — фыркнул Север, удаляясь от комнаты под гогот Янтаря.
— Север! Чай! — пискнула Мия, уже где-то в коридоре, очевидно намекая на то, что он он его таки не попробовал, когда синеглазыи Бер тяжело и протяжно пробормотал ООО
— …грехи мои тяжкие…я по запаху чую, крошка! Чай то. что надо!
— Янтарь, а ты?
— Кто? А?…спышишь? Меня в зале зовет кто-то! — судя по голосу. Янтарь умотал с такой скоростью, что казалось, было слышно, как молотили его босые ступни по ледяному полу.
— Но, Север…
— Идем уже. девочка моя, идем'….Надо кормить отца, пока он ласты не склеил.
Когда снова стало тихо, я поняла, что мы остались с Лютым одни в теплом помещении, где приятно потрескивал огонь и пахло так вкусно и по родному. словно все мои мечты про уютный, теплый домик стали исполняться в этот неожиданный момент. за одним исключением относительно моей чувствительности…
Вот я бы была не против просто лежать, не в силах пошевелиться, но все чувствуя.
Думаю, это даже было бы интересно!
Мысленно я хихикнула, когда в голове пронеслись обжигающие мысли на этот счет. слыша мурлыкающий и чуть лукавый голос Лютого:
— Это о чем ты сейчас интересно думаешь. Золотинка?..
Оххх, если бы я только могла рассказать, или как-то дать понять, не одними эмоциями, в которых на данном этапе было мало толка, если я по-прежнему ничего не чувствовала.
— Давай уже скорее дадим тебе чая и разбудим эту спящую красавицу с неугомонными мыслями.
И сноа я мысленно хихикала и краснела. думая в тот момент, что не только у меня было кое-что «неугомонное». судя по тому, как звучал голос Лютого, отдавая той едва различимой вибрацией и сиплостью. которая весьма очевидно выдавала его возбуждение.
— ….вот только сначала я тебя раздену.
ОXXXXXX. внутри все полыхнуло от предвкушения. даже если я не могла ощутить прикосновения его горячих рук к себе и не почувствовала самого процесса раздевания. наслаждаясь тем, как дышал мой медвежий муж, явно не в состоянии справиться со своими эмоциями — часто. отрывисто и неглубоко, обдавая меня своим ароматным дыханием, которое я втягивала в себя с трепетом и полным восторгом.
О том, что теперь я лежу раздетой, стало ясно по шелесту моего горнолыжного костюма где-то рядом с кроватью, хотя я так и не представляла, сейчас я полностью обнаженная или всего лишь без верхней одежды, но почему-то очень хотелось. очнувшись от этой жуткой хандры, ощутить самым первым прикосновение обнаженного большого тела Лютого к моей коже.
— Север говорил, что чай не слишком приятный на вкус…зато он поможет.
Я бы лишь отмахнулась рукой, сказав тащить уже этот чай мне.
Можно подумать, что за свою жизнь я не пила ничего противного, пока лечилась, например!
Не пять лет, в конце — концов, выпью все, как полагается, лишь бы только вернуть свою чувствительность и способность двигаться, потому что, кажется, этого очень ждала не я одна.
Должно быть, Лютый приподнял меня, чтобы я не захлебнулась, чаем, выдохнув:
— Пей осторожно…
И если в первую секунду меня пронзила паника, ведь я не понимала, работает ли во мне хоть что-нибудь, чтобы я могла глотать, то во вторую я была готова продать душу бешенной полярной белочке, чтобы во мне не работало больше ничего, потому что то, что попало на мой язык было просто чудовищным!