— Умницы, — промурлыкала я, медленно проводя кончиком языка по зубам, слизывая яблочный сок. — Мне нравится, когда мужчины стараются.
Вдруг в конце коридора хлопнула дверь. Тяжелые шаги. Я мгновенно соскользнула с верстака. Одним властным и резким движением я втиснула огрызок яблока в кучу бракованных гильз и согнулась над столом. Мои пальцы за летали по металлу, имитируя лихорадочную деятельность.
Надсмотрщик прошел мимо, его хищно суженные веки подозрительно оглядывали мой сектор. Он остановился, глядя на мою спину. Я чувствовала его взгляд на своем затылке, но продолжала остервенело швырять железо в ящики, даже не оборачиваясь.
— Шевелись, новенькая, — бросил он и пошел дальше.
Как только звук его шагов стих, я выпрямилась и снова посмотрела на рабочих. Они всё еще пялились. Я подмигнула тому молодому и снова потянулась за огрызком. Плевать. Папа уже близко. Я это кожей чувствую.
15 глава
Вечер на заводе был похож на затяжную агонию. Гул станков давил на череп, а от запаха гари и мазута во рту стоял привкус старой меди. Когда надсмотрщик с пустой, словно стертой физиономией подошел к моему столу и властно и резко хлопнул по нему ладонью, я даже не вздрогнула.
— Встала. Директор хочет тебя видеть, — бросил он, надменно приподняв бровь, когда увидел мою полупустую корзину с деталями.
Я лишь тягуче потянулась, заставляя косточки хрустнуть, и одарила его самой своей ленивой и порочной улыбкой.
— Ну наконец-то. А я уж думала, что здесь совсем нет ценителей прекрасного, — промурлыкала я, спрыгивая с табурета.
Меня вели через длинные, обшарпанные коридоры. Стены здесь были покрыты копотью, а освещение — тусклым и дерганым. Мы поднялись на второй ярус, в административный блок. Охранник толкнул тяжелую дубовую дверь и жестом приказал войти.
Кабинет директора разительно отличался от цехов. Здесь было стерильно, холодно и пугающе тихо. Огромное окно выходило прямо на производственный зал, позволяя хозяину наблюдать за копошащимися внизу «муравьями».
Директор — сухопарый мужчина в идеально подогнанном сером костюме — сидел за столом, шире расставив ноги. Его поза была воплощением абсолютного, почти механического контроля. Он не смотрел на меня. Его пальцы медленно и тягуче перелистывали отчеты о выработке, пока он не наткнулся на мою фамилию — точнее, на имя Элиза.
— Пятьдесят деталей за смену, — произнес он тихим, лишенным эмоций голосом. Он медленно и плавно наклонил голову, наконец удостоив меня взглядом своих серых, как бетон, глаз. — Это ниже всякого допустимого предела. Вы понимаете, что на этом заводе бесполезный ресурс идет в утиль?
Я не стала сжиматься от страха. Наоборот, я подошла к его столу и, раскрепощенно опершись на него бедром, закинула ногу на ногу. Моя «шлюховатая» манера сейчас была единственным способом не сойти с ума от этой серости.
— Послушайте, директор... — я медленно провела кончиком языка по зубам, глядя на него с вызовом. — Я — художница, а не станок. Мои руки созданы для более тонких вещей, чем ваши ржавые железки. Вызовите моего отца, он выпишет вам чек на такую сумму, что вы сможете заменить меня сотней этих потных рабов.
Директор издал короткий, вибрирующий смешок, в котором не было ни капли веселья. Он встал, оказавшись неожиданно высоким, и подошел к окну. Его хищно суженные веки следили за конвейером внизу.
— Твой отец... — он сделал паузу, и его рука властно и резко сжала спинку стула. — Твой отец сейчас очень занят тем, что пытается сохранить остатки своей репутации. Ему не до «пропавшей» дочери, которая, по официальным данным, уехала волонтером в Африку.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело.
— Что ты несешь?
Он обернулся. Его лицо было мертвой маской.
— Владелец этого завода не любит лентяев. Он редко бывает здесь лично, но его стандарты... они абсолютны. — Он надменно приподнял бровь, подходя ко мне вплотную и заставляя меня почувствовать запах его дорогого, стерильного парфюма. — Ты будешь работать. Или мы проверим, насколько хорошо твои «тонкие руки» справятся с чисткой плавильных печей изнутри.
Он медленно облизнул губы, глядя на мой парик, и я увидела в его глазах то, чего не видела у обычных похитителей — фанатичное следование какому-то высшему порядку.
— А теперь вернись в барак. Завтра твоя норма удваивается. Если не справишься — я лично прослежу за твоим «утилизированием».