— Ты даже не представляешь, насколько ты права, — тихо ответил он.
Следующие дни превратились в странный, лихорадочный сон. Пьер заваливал меня подарками, но делал это так тонко, что я чувствовала себя не содержанкой, а музой. Новая мастерская стала моим убежищем, но в этом убежище я была ужасно одинока.
Я пыталась это исправить. Мне так хотелось поделиться своим счастьем с кем-то, кроме Пьера.
— Жюли, привет! Может, выпьем кофе? Я переехала в новую студию, это просто сказка! — я поймала за руку свою бывшую однокурсницу в галерее.
Жюли посмотрела на мою сияющую улыбку, на дорогое кольцо, которое Пьер подарил мне «просто за то, что я улыбнулась за завтраком», и её лицо исказилось в презрительной гримасе.
— Прости, Камилла, я сегодня занята. И вообще... мы из разных миров. Твой способ «достижения успеха» мне не близок.
Она развернулась и ушла, оставив меня стоять с протянутой рукой. И так было всегда. Женщины не любили меня. Они видели во мне угрозу или падшее создание, даже не пытаясь узнать, что внутри. Они завидовали моей легкости, считая её фальшивкой. У меня не было подруг. Были только мужчины, которые хотели меня, и Пьер, который, как мне казалось, меня «создавал».
Вечером я сидела на полу в мастерской, размазывая краску по холсту прямо пальцами. Дверь открылась, и вошел Пьер. Он был безупречен — в темно-синем костюме, пахнущий успехом и холодом улицы.
Он подошел и сел в кресло напротив, закуривая сигарету. Он не предлагал мне помощь, он просто наблюдал, как я борюсь с цветом.
— Опять пыталась найти подруг, Камилла? — мягко спросил он, стряхивая пепел прямо на пол.
— Они меня ненавидят, Пьер. Я не понимаю, почему. Я ведь просто хочу дружить.
Пьер издал короткий, сухой смешок и посмотрел на меня с какой-то странной, почти болезненной нежностью.
— Тебе не нужны друзья, милая. Друзья — это свидетели твоих слабостей. Тебе нужен покровитель. Тебе нужен тот, кто будет твоим зеркалом.
Он встал, подошел ко мне и, не боясь испачкаться в масле, приподнял мой подбородок. Его пальцы были жесткими.
— Смотри на меня. Я — твой единственный друг. Твой единственный критик. Твой единственный мир. Разве тебе этого мало?
Я посмотрела в его темные глаза и почувствовала, как по телу пробежала дрожь. В тот момент это не пугало меня. В тот момент я была готова отдать ему всё, лишь бы не чувствовать этого ледяного холода одиночества, который ждал меня за дверями этой мастерской.
4 глава
Последние несколько недель в Париже стали странно тихими. Мужчины, которые раньше осыпали меня цветами и наперебой предлагали проводить до дома, внезапно начали исчезать.
Тот милый офицер просто перестал приходить в наше кафе, а наглый художник, обещавший написать мой портрет, при встрече на улице вдруг побледнел и перешел на другую сторону, даже не поздоровавшись.
— Наверное, я им просто надоела, Пьер, — вздохнула я, развалившись на софе в мастерской. — Люди такие непостоянные.
Пьер, стоявший у окна с неизменной сигаретой, медленно и плавно наклонил голову, глядя на меня. В полумраке его хищно суженные веки делали его взгляд почти нечитаемым.
— Мир полон пустых людей, Камилла, — его голос был мягким, как бархат. — Они пугаются настоящего таланта. Но я всегда здесь. Я никуда не исчезну.
В тот вечер он превзошел сам себя. Свечи, тихая музыка и вино — более терпкое и густое, чем обычно.
— За твое вдохновение, — Пьер поднес бокал к моим губам, и я послушно отпила.
Я помню, как смеялась, как пыталась рассказать какую-то забавную историю, но слова начали вязнуть во рту, как патока. Мир поплыл. Потолок мастерской стал вращаться, превращаясь в яркую воронку. Я чувствовала, как мои веки становятся невыносимо тяжелыми, а тело — чужим, будто сделанным из ваты.
— Пьер... мне что-то... — пробормотала я, проваливаясь в липкий, душный сон.
Я не отключилась полностью, нет. Это было хуже. Я была заперта внутри собственного тела, не в силах пошевелить даже пальцем. И сквозь эту серую пелену я чувствовала его.
Его руки. Они больше не были руками «доброго друга». Я чувствовала, как он медленно и тягуче проводит пальцами по моему лицу, очерчивая губы. Его ладонь — горячая, властная — скользнула по моей шее вниз, к ключицам, и задержалась там, сжимаясь чуть сильнее, чем нужно для простой заботы. Я чувствовала его дыхание у самого уха — тяжелое, прерывистое.
— Моя... — услышала я его хриплый шепот, от которого по коже пробежал ледяной холод. — Только моя. Никто больше не коснется этой кожи.