— Ох, Пьер, я вчера опять перебрала, да? — я хихикнула, потирая виски и изображая легкое похмелье. — Какой позор. Но вино было таким чудесным, я просто не смогла устоять.
Я чувствовала, как внутри меня разворачивается холодная, старая, как сама жизнь, пружина. Игра. Теперь это была игра.
В детстве я не умела этого делать. Я вспомнила наш дом в Лионе, пропахший воском для мебели и лицемерием. Мой отец, респектабельный чиновник, всегда говорил: «Камилла, честность — это роскошь, которую мы не можем себе позволить». А я была дурой. Когда мама прятала письма от своего «друга», и отец спрашивал меня, приходил ли кто-то, я выпаливала правду. Итог — скандалы, битая посуда и мамины глаза, полные ненависти, когда она шипела мне в лицо: «Ты портишь нам жизнь своей святостью».
В школе я сдавала тех, кто списывал, не из вредности, а потому что искренне не понимала, как можно иначе. В итоге у меня не было друзей, а моя семья смотрела на меня как на дефектную деталь, которая мешает их отлаженному механизму лжи и продвижения по службе. Я была «неудобной». Я была препятствием на их пути к цели. Чтобы выжить, мне пришлось научиться. Я научилась наносить макияж так, чтобы он казался лицом, и улыбаться так, чтобы никто не видел за зубами оскала.
Я смотрела на Пьера и вспоминала, как отец учил моих братьев: «Если хочешь что-то получить — притворись, что ты это уже даришь».
Пьер подошел ко мне, протягивая чашку кофе. Он медленно и плавно наклонил голову, и в его глазах я увидела отражение той самой бездны, которую так хорошо знала по своей семье. Он был мастером. Лучшим из всех, кого я встречала.
— Ты сегодня слишком задумчива, Камилла, — мягко сказал он. Его хищные веки чуть дрогнули. — О чем ты вспоминаешь?
— О детстве, — я лучезарно улыбнулась, принимая чашку. Мои пальцы коснулись его ладони, и я не отдернула их, хотя кожа зудела от отвращения. — О том, как я была глупой и не умела ценить таких людей, как ты. Людей, которые создают для меня целый мир.
Пьер медленно провел кончиком языка по зубам. Его надменная ухмылка стала шире. Он поверил. Или сделал вид, что поверил. В этой игре это было одно и то же.
Я смотрела на него, а в голове стучала одна мысль: «Ты думаешь, что ты охотник, Пьер. Но я выросла в гнезде гадюк, которые учили меня врать раньше, чем ходить. Ты научил меня бояться, но ты забыл, что страх — лучший учитель актерского мастерства».
Я подошла к нему вплотную, обвила руками его шею, чувствуя, как он инстинктивно подается вперед, и собственнически прижалась к его груди.
— Пьерчик, — прошептала я ему в самое ухо, — нарисуй меня сегодня. Я хочу, чтобы ты запечатлел меня такой... преданной тебе.
Я чувствовала, как его колено снова намеренно коснулось моего бедра, и как его рука властно и резко легла мне на талию. Но в этот раз я не задрожала от ужаса. Я лишь плотнее прижалась к нему, пряча в его плече взгляд, полный ледяной, расчетливой ненависти.
8 глава
Я стояла перед ним, обнажив шею, чувствуя себя так, словно подставляю горло волку, но в этом и была суть моей игры. Пьер медленно и тягуче затянулся сигаретой, выпуская дым, который окутал нас обоих серым коконом. Его хищно суженные веки едва заметно подрагивали, когда он изучал мое лицо.
— Мое прошлое, Камилла? — он издал низкий, вибрирующий смешок, от которого у меня по спине пробежали мурашки. — Там нет ничего, что могло бы украсить твою чистую голову. Пыль, старые книги и скучные коридоры юридических факультетов.
— Ну же, Пьерчик, — я провела пальчиком по пуговице его рубашки, глядя на него самыми невинными глазами, на которые была способна. — Ты ведь не всегда был таким идеальным. Наверняка была какая-то драма... разбитые сердца, сумасшедшие родственники? У меня вот в Лионе остались только счета от психотерапевта и воспоминания о том, как мама прятала серебро от отца.
Пьер на мгновение замер. Его надменная ухмылка на долю секунды дрогнула, превратившись в тонкую холодную линию. Он медленно провел кончиком языка по зубам, и в его взгляде мелькнуло что-то... темное, первобытное. Что-то, что напомнило мне о Жюльене, о котором я слышала в новостях два года назад.
— У всех нас есть тени, от которых мы бежим, — прошептал он, и его властная ладонь вдруг сжала мою шею, не больно, но ощутимо, обозначая границы. — Я сменил имя не потому, что совершил преступление, а потому, что хотел родиться заново. Для тебя.