Я спускаюсь с лестницы, привинченной к стене толстыми болтами, и тихо, словно мышь, крадусь к шкафчику, стараясь не наступать на упавшие сверху земляные комья, перемешанные со спрессованной гниющей листвой, и не задевать обломки рухнувшей потолочной балки. Меня подгоняет громкая барабанная дробь. Чем бы Марк ни молотил по крышке, дури у него достаточно, чтобы размозжить мне голову одним ударом. Подойдя к шкафу, я слышу, как лязгнул выскочивший засов. Неприятные мурашки пробежали по спине и рукам. Тишина... Отпирая дверцу, слышу раздающийся сверху вопль, исполненный ликования и последовавший за ним грохот распахнувшегося люка. Тяну на себя ржавую дверцу, отвечающую мне противным скрипом. Открываю. Ничего. Пусто. Даже паутины нет. А пыль – плохое средство для обороны.
Шум за моей спиной возвещает о том, что Марк решился на спуск. Он уже здесь. Оборачиваюсь. Он не видит меня, стоит ко мне боком. Грех не воспользоваться этим. Носком сапога я подцепляю длинный обломок деревянной балки и резким движением отправляю его в вытянутую навстречу руку. Пальцы сжимают импровизированную дубинку с такой силой, что в кожу впиваются занозы. Марк оборачивается на шорох, и я вижу, что его лицо вновь закрывает марлевая повязка. Значит, сохранить свою личность втайне для него важнее, чем мне всегда казалось. Это наводит на мысль, что мы с ним знакомы. Но почему же он до сих пор не выстрелил?.. И тут меня осеняет радостная мысль, пробившаяся сквозь толщу тревоги. Это ведь мой револьвер у него в руках... Это ведь мой револьвер! Шестизарядный! Мысленно считаю выстрелы и понимаю, что в барабане всего один патрон. Марк не хочет промахнуться. Точнее, не может – он должен бить наверняка.
Шаг навстречу, ложный выпад влево. Марк поддаётся на мою уловку и, пользуясь этим, я наношу точный удар остриём палки в лицо. Очередной, и на этот раз последний, выстрел эхом отдаётся в помещении и вырывается наружу через дыру в потолке.
Марк роняет револьвер и, пошатываясь, опускается на одно колено, а затем заваливается на бок. Я же тупо смотрю на палку, которую продолжаю держать в руках. Пуля сплющивается о заднюю стенку сейфа, отчего грохот усиливается и набирает обороты. В глазах двоится, и слух напрочь отказывается повиноваться, отдавая меня во власть церковных колоколов, гудящих в голове. Перестаю соображать что-либо и, отбросив деревяшку, бреду наугад, шаря руками по шершавым стенам в поисках выхода, которого здесь нет.
Чувствую нарастающую боль в левой ушной раковине. Приложив туда руку, я понимаю, что болеть уже нечему – пальцы скользят, утопая в противной мокрой субстанции, бывшей некогда моим органом слуха. Свободной рукой я натыкаюсь на холодный металл лестничных перекладин и поднимаюсь наверх. Выбравшись, обессиленно ложусь рядом с квадратным проёмом распахнутого люка и, прижимая сжатый кулак к ноющему уху, крепко стискиваю зубы, чтобы не закричать. Боль не утихает, а напротив, пересекает грань, на которой сознание ещё может противостоять ей. Громко кричу, пытаясь перебить звон погребального колокола над головой, но ничего не выходит – я словно рыба, лишённая воды, страдальчески разеваю рот в немом оре. Дёргаясь половинкой дождевого червя, судорожно глотаю воздух, и совершаю новую попытку прорвать плёнку, запечатавшую мой слух. И наконец, мне это удаётся...
Мой крик, вспугнувший и поднявший в воздух стаю воронья достигает апогея и в этот момент сознание начинает проясняться. Я вижу серьёзное и сосредоточенное лицо, склонившегося надо мной Криса. Колокольный звон, наполнявший сознание, утихает, и вместе с ним утихают мои вопли. Теперь я чувствую некое неудобство перед напарником, заставшим меня в столь плачевном состоянии. Впрочем, побеждённый лучше, чем мёртвый... Да и неизвестно ещё, за кем остался бой. Я вспоминаю о Марке, оставшемся внизу, и пытаюсь подняться, опираясь на подставленное Крисом плечо. Он что-то втолковывает мне, только слишком тихо. Я прошу его говорить громче, но понимаю, что дело не в этом – уши всё ещё будто набиты ватой. Зато контуры лица Криса, то и дело распадающиеся у меня в глазах надвое, собираются, наконец, в единую картинку. Глядя ему в глаза, я объясняю, что здесь произошло, едва слыша при этом свою спутанную речь. Крис понятливо кивает и помогает мне встать, искоса посматривая на моё разорванное ухо, которое я по-прежнему пытаюсь зажимать рукой. Подушечки пальцев ощущают свисающие ошмётками лоскутки кожи...