— А где царевич? — в который раз выспрашивал Петро.
Вразумительного ответа получить было невозможно.
Особенно усердствовал хриплый голос, над головою, в темноте.
— Да взяли, голубчика! — кричал этот голос. — Видел я, как его окружили немцы Борисовы! Всё... Теперь ему нет жизни... Немцы в кольчугах все и в шлемах... Не подступи!
Хриплому возразили сразу несколько голосов таких же невидимых в темноте людей:
— Врёшь, гнусавый!
— Заткни пасть, сволочь!
— Царевич ускакал на белом коне!
— Жив он! Не допустит Бог православный, чтобы русского царевича скрутили поганые немцы!
Голос наверху взвизгнул:
— Я вру? Ты мне это сказал, гнида борисовская?
— Тебе, подлец!
В темноте вспыхнула драка. Но вялая. Злости хватало, да негде было развернуться. И силы были потрачены уже непонятно на что.
— Потом поговорим! — шипели. — Потом! Кровью умоешься! Кишки вырву!
— Поговорим! — хрипело в ответ. — Кто поговорит, а кому и не дадено больше рта раскрыть!
И так продолжалось весь остаток ночи.
Слабое утешение Андрей и Петро находили себе в том, что у них всё-таки оставалась надежда: царевич жив! Они не могли поверить, чтобы он — попал в плен! Не могли представить его в бедственном положении, в каковом оказались сами. Царевич, конечно же, ускакал, как говорит большинство мужиков. И помочь мог, без сомнения, отчаянный, как и он, путивльский воевода Рубец-Мосальский. С царевичем ушли остатки его войска.
Вскоре в сарае, где-то на другом конце его, отыскались свидетели, видевшие своими глазами, как царевичу удалось проделать предполагаемое Андреем и Петром.
— Сейчас он в Рыльске! — горланили из темноты. — При нём много донских казаков!
— Атаман Корела охраняет! — поддержали.
— Ещё Заруцкий! Отчаянная голова!
Слово «Корела» произносили с благоговением.
Корелу считали характерником — колдуном. Такого никому не одолеть.
— Донцы — это тебе не запорожцы! — ещё слышалось. — Те его предали, собаки!
— Не все запорожцы такие! Многие остались!
Андрею с Петром было горько слышать подобные слова о запорожцах, зато надежды их укреплялись с каждым услышанным словом. Дай, Господи, дождаться утра. А там что-нибудь откроется. Какие-никакие возможности.
Но под утро, когда дыра в соломенной стрехе уже начала выделяться из темноты в виде огромного серого пятна, испускающего к тому же холод, когда народ в сарае на время притих, за дверью раздался топот множества копыт. Затем дверь распахнулась и несколько голосов с руганью потребовали:
— Выходите!
— Выпархивайте!
— Вылетайте, сволочи!
Андрей с Петром выбрались сразу, как только получили для того возможность. Однако стоило вырваться из темноты — и тут же над ними раздался новый крик:
— Вот они! Хватайте!
К ним метнулось несколько горящих факелов.
— Эти! Эти!
— Они!
Их схватили. Повалив в снег, начали сдирать с них боевые доспехи. Побратимы думали: ночью, в темноте, враги не приметили доспехов. Но ошиблись.
— Тише! Тише! — вроде бы успокаивал Андрея один из грабителей, чернобородый великан. — Тебе же лучше. Никто не узнает, что ты польский пан... Глядишь, и в Москву не погонят на позор! Мы ведь могли тебя сразу отвести куда следует! Князь Шуйский таких собирает!
— Да я русский! — задыхался от цепких рук Андрей. — Как вы смеете грабить военнопленных?
В ответ хохотали:
— Не придуривай! Вы государственные преступники! Воры!.. Вам кол грозит!
Сорвав доспехи, раздев пленников почти догола, налётчики смилостивились и бросили им добротные мужицкие одежды: порты, зипуны, лапти.
— Вот! — сказал на прощание всё тот же чернобородый утешитель. — Теперь вам нечего опасаться! Плетей дадут, и всё! Жить будете!
И они с хохотом ускакали.
Что же, нет худа без добра.
Значение мудрой сентенции Андрей понял в Добрыничах, на площади перед низенькой деревянной церковью с высокой звонницей, которую он накануне рассматривал издали вместе с царевичем Димитрием. На площадь сгоняли пленных. Рядом с церковью в виде страшного частокола стояли чёрные виселицы. Ветер раскачивал множество трупов под неустанный звон колокола и под страшный крик воронья, которое не в силах было сдержать в себе своих вожделений.
Перед церковью высился свежесколоченный деревянный помост. На него забрались военачальники царя Бориса — в сверкающих шлемах и в тяжёлых кованых кольчугах, которые временами проглядывали из-под расстёгнутых медвежьих шуб, словно сражение продолжалось ещё.