— Вызволим Яремаку, точно... Андрея Валигуру потеряли, так этого надо спасать... Вот только где увидим человека, который всех нас наставит на правильный путь? Чтобы не били нас татары как им вздумается... Чтобы в крепкий кулак всех... Эх, хоть бы одним глазом посмотреть когда на Москву... Ведь мои предки оттуда! Этого никогда не забуду!
4
Они остановились в Крещатой долине. Удалённый низкий берег Днепра окутывал призакатный розовый туман.
— Благодать, — закрыл глаза отец Варлаам, как только рука его устала креститься в сторону церквей, что в Верхнем городе. Оттуда разливался колокольный звон. Отец Варлаам любил лежать кверху брюхом — у него это получалось само собою. — Очень жаль, — добавил он со вздохом, — что и сегодня не попадём в монастырь.
— Так и быть. Завтра, — сказал обречённо инок Мисаил.
И только отец Григорий загадочно промолчал.
Мисаил засуетился возле костерка, разведённого в одно мгновение. Вода закипела тотчас. И надо было лишь терпеливо выждать, когда упреет уха. Готовил он её уже не по зову плоти, но по прихоти гордого ума.
— Сейчас, сейчас, — приговаривал Мисаил, обращаясь неведомо к кому.
Наваристого линя, с зелёной спиною и золотистыми боками при белом чреве, величиною с поросёнка, получили в подарок от рыбаков, неподалёку от Святой Софии. Добродушно посмеиваясь, рыбаки просили помолиться за грешные души. Сами рыбаки, конечно, торопились в мерзкий шинок. Шинков на киевских холмах не меньше, чем кабаков над московскими оврагами.
— Сейчас, сейчас. А монастырь — завтра...
Своими движениями Мисаил напоминал теперь жирного кота, который пресытился мышами. А если и занимается он каким-то там квёлым мышонком — это уж ради праздного баловства.
Отец Григорий напяливал на себя казацкий жупан. Синее сукно трижды обернул красным поясом. Начал примерять казацкую шапку. Всё это, хвастал, добыто в шинке по смехотворной цене. Лицо его только что было начисто отмыто в ручье, стекающем в Днепр, и когда он, в последний раз одёрнув жупан и поправив шапку, повернулся лицом к костру, то в красноватом свете показался товарищам совершенно незнакомым человеком, спустившимся с киевских высот, на которых цветут вишни, а над вишнями гудут майские жуки.
Его спутников взяла оторопь. Они долго молчали.
— Вот это да! — наконец выдохнул восхищение Мисаил. — Настоящий казак!
Бедняга сунул за голенище ложку, только что вытащенную из котла. Конечно, горячие капли линьего жира причинили ему неприятность, однако он лишь покривил лицо и топнул сапогом.
Отец Варлаам шевельнул губами, глядя на казацкое подобие прищуренным глазом:
— Жаль, в монастырь не попадём сегодня! Хоть бы титра с утра!
Больше ничего не было сказано.
Отец Григорий сделал постное лицо. Опустил глаза и произнёс виновато:
— Последний раз... А завтра утром, — конечно, в монастырь. Но прежде я должен всё вызнать. Не зная броду — не суйся в воду. А где выведаешь, как не в кабаке? То есть не в шинке? Дак не в чернецкой же рясе...
После этого тоже ничего ему не ответили, ни о чём не спросили. Он ещё раз извинился, как бы предчувствуя упрёки по причине своего ухода:
— Ничего, что деньги на храм собираем... На Божие дело всё равно... Сказано бо в Писании: храм в душе нашей... Вы же мне верите? Говорите!
С этими словами, ничего не дождавшись в ответ, да и не требуя его, отец Григорий уже поднимался по склону Крещатой долины. Ловко, одними пальцами рук, касался он верхушек ореховых кустов.
— Я ненадолго!
В ответ защёлкал соловей.
Отец Варлаам перекрестил уходящего вдогонку вялой рукою, проследил глазом за красным поясом и свалился на мягкую пахучую траву.
В долине перехожие люди варили себе на кострах еду. С поля возвращались монастырские пахари, гнали усталых круторогих волов, заговаривали с перехожими.
Мисаил снял с костерка котелок с ухою, примостил его на чёрный дубовый пенёк, предварительно утоптав там буйную крапиву. Затем выдернул из-за голенища ложку, зачерпнул варева и принялся на него так яростно дуть, что из ближнего куста вырвалась какая-то крупная птица и с шумом, ломая ветки, ринулась вниз, к Днепру.
Солнце спряталось. Туман загустел и стал распадаться на отдельные части. На Подоле запели девчата. Как бы в ответ на девичье пение над верхушками деревьев прорезался красноватый месяц — величиною с мельничное колесо. Песни зазвучали уже во многих местах. Из шинков послышалась музыка.