Капелланы также побывали в кабинете у пана Мнишека. Они ему понравились. Он признался, что крепко надеется на их поддержку.
С капелланами можно было говорить о самом сокровенном, самом тайном. Они подтвердили сказанное Мацеевским: царевич принял католическую веру. Однако это и впредь должно оставаться секретом не только для московитов. Оставаться вообще в строжайшей тайне. Конечно же, до поры до времени.
Естественно, к разговору этому не был допущен Климура. Да он и не стремился быть допущенным. Он готов оставаться в неведении.
Но признание иезуитов породило в голове у пана Мнишека новые заботы. А что, если известия о переходе царевича в католическую веру просочатся в войско? Если слухи распространятся среди народа? Пойдут гулять по Московии? Дойдут до ушей московских бояр? А что скажут ближайшие друзья царевича, вот хотя бы Андрей Валигура, Харько, Мисаил? А если проведает про то брошенный в тюремную башню отец Варлаам, лично знавший царевича ещё во времена его скитаний? Отец Варлаам, теперь нет сомнения, и привёл сюда убийц. О подобном страшно думать. Ведь именно Андрей Валигура спас царевича от смерти, уготованной ему Борисом Годуновым. Убийцы же не раскаялись и перед смертью. Особенно поражал своей стойкостью боярский сын Яков Пыхачёв, которого сразу признал Климура. Стоило только взглянуть — так и побелел от злости. Он знал его ещё по Москве. Климура больше всех и настаивал на казни. Царевич хотел отпустить убийц, но Климуру поддержали прочие московиты. А Климура обласкан царевичем. Он будет взят в поход.
Климура, сидя за столом, вдруг приостановил движение руки над бумагой и высказал важное замечание, пока ещё в виде вопроса:
— Пан Ержи! А как полагаешь, достаточно у нас войска, чтобы пробиться к Днепру силой, если князья Острожские вознамерятся нас не пропускать? Как думаешь? В Остроге царевичу анафему читают. Его там называют попом-расстригой! Так назвал его сам Патриарх Московский Иов! И такую грамоту прислал он старому князю Константину. Умоляет схватить царевича и привезти в Москву!
Пан Мнишек в который раз подивился уму секретаря. Даже высказал удивление:
— Откуда всё знаешь?
— А догадываюсь, — отвечал Климура.
Но ответить с ходу на вопрос пан Мнишек не мог. Для ответа нужно отправлять гонцов вслед за полковниками во Львов.
— Я думаю, — продолжал Климура, глядя на голубую ленту Днепра, изображённую на мапе, — тысячи три нам понадобится воинов. Иначе князь Януш просто закроет дорогу. А за Днепром уже неважно, сколько воинов у нашего государя.
— Если с казаками считать, — отвечал наконец пан Мнишек, — то наберётся три тысячи. Казаки нас будут встречать возле Житомира. Андрей Валигура договорился со своим другом Коринцом, который сейчас на Сечи.
— Ну, запорожцев — где один, там и десяток, — сказал Климура. — Да ненадёжные они. Пан Дворжицкий говорил правду.
— В житомирском замке сидит их дружок, — объяснил пан Мнишек. — Придут освобождать.
— Под шумок, стало быть, — улыбнулся Климура. — Но князья Острожские...
— Ну не знаю, не знаю, — отвечал пан Мнишек, глядя вниз из окон кабинета.
А там уже выезжала вереница всадников. И впереди, на белых конях, ехали царевич и Марина.
Стражу из гусар возглавлял сам Андрей Валигура. У него была перевязана кисть правой руки.
Пан Мнишек сделал заключение, что прогулка предстоит дальняя.
Вечером того же дня, сразу после прогулки, царевич явился к пану Мнишеку.
— Сегодня, пан Ержи, — сказал он, — только что, встретили мы семь свадебных обозов!
Пан Мнишек с улыбкою развёл руками, недавно освободившимися от тяжёлых воинских доспехов:
— Неймётся молодым! — и осёкся.
Царевич глядел на него взглядом человека, который уличил другого человека в обмане.
Не отводя взгляда, царевич сказал тоном приказа:
— Мы с вами, пан Ержи, уже всё приготовили. Завтра едем во Львов. Там решим остальное.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
имитрий Иванович Годунов торопился к племяннику-царю безо всякой радости.
Уже в который раз хотелось попросить об увольнении. Пускай царь передаст эту должность Семёну Годунову. Тоже ведь царский родственник. А он, Димитрий Иванович... Своё отслужил...
Во-первых, старый боярин чувствовал в голове постоянную боль. Голову сжимают невидимые обручи. Во-вторых, бешено колотится сердце. Будто в тесной конюшне молотят копытами по стене необъезженные лошади.