– Танцах? Каких, к черту, танцах? – хрипло ответил он, чувствуя, как на талию ложится чужая ладонь. И причем не женская, а мужская. – Что ты делаешь?
– Всего лишь хочу потанцевать, – он красноречиво взглянул на Диего. – С тобой. Просто один ни к чему не обязывающий танец. Ты же не откажешь мне при всех?
Упоминание о том, что они в помещении не одни, пришлось как хлесткая пощечина. «При всех, при всех», – звучало в голове невыносимым колокольным звоном. Он хотел было сказать что-то, стенать, умолять отпустить его, но понимал, что не может. Силы будто разом покинули его, и он обвис на чужих руках картофельным мешком, но Мэтт, похоже, совсем не заметил этого. На его губах играла улыбка, не устрашающая, не хитрая, не маньяческая, а самая обычная фирменная улыбка Мэттью Лемье, что означало лишь одно – он всегда был таким. Это не опьянение, не приход, не и прикол и даже не страшный сон. Это реальность, в которой Мэтт насильно вытащил его на танцпол под медляк. По телу Диего прошел озноб.
– О-о-о, а у нас, кажется, намечается победитель нашего конкурса, – ехидный голос диджея не предвещал ничего хорошего, а буквально через секунду опасения подтвердились – свет софитов, ранее освещавший зал равномерно, теперь слепил глаза. Сказать, что Диего едва себя сдержал, чтобы не заплакать от режущего света и разрывающих его изнутри чувств, – ничего не сказать.
– Целуйтесь! – вдруг донеслось из темной, сливающейся в единую тень толпы. – Целуйтесь, кому сказала!
– Целуйтесь! – вторил ей другой голос. – Я жажду поцелуя!
– Эти двое такая сладкая парочка! ЛГБТ рулят!
– Поцелуй! Поцелуй!
Это слышалось отовсюду. Толпа озверела, сошлась в более-менее едином мнении и начала скандировать одно и то же слово вновь и вновь.
– Поцелуй! Поцелуй!
Диего, ища спасения, попытался выцепить из толпы Нгози и, о чудо, ему это удалось. Он жалобным взглядом уставился на нее, но встретил в ответ искренние девичьи слезы. Нгози плакала. И это не были горестные или осуждающие слезы. По ее лицу, насколько Диего успел рассмотреть, скользила улыбка. Она была счастлива.
Не успела на него накатить очередная волна безысходности, как он почувствовал сухой жар чужого дыхания, горячие ладони на своих щеках и до безумия нежное прикосновение чужих губ к своим собственным. Сердце екнуло, ухнуло в пятки, но почти сразу же забилось в два раза чаще. Волнение и напряжение моментально куда-то улетучились, а вместо них по телу разлилась сладкая истома. Поцелуй длился всего пару секунд. Мэтт не стал углублять его, превращать момент в пошлость. Все закончилось ровно так же, как началось: легким, невесомым прикосновением.
Они отстранились друг от друга. Диего дышал рвано и чувствовал себя так, словно только что взобрался на Эльбрус без какого-либо снаряжения. Его лихорадило.
– Я думаю, что ни у кого не осталось сомнений – вот они, наши влюбленные дня, победители конкурса, поаплодируем им, – как сквозь толстую стену донеслись до него слова диджея и хлопки. – А, продолжая романтичную линию, хотелось бы зачитать одно из тех писем, что вы писали друг другу и складывали в ящик любви, – диджей поднял над головой коробочку, украшенную сердцами и ленточками. – Сейчас я запущу в нее руку и достану первое попавшееся письмо. Ага, есть! – он пробежался глазами по листку. – О-о, это ужасно романтичные стихи, только послушайте:
Она единственная, кто
Способна вызвать у меня
Порывы трепета души.
Услышав эти строчки, Диего обомлел. Сквозь него словно прошел электрический разряд.
Восходы солнца и моря,
Как невесомые туманы,
Как запах полевой травы.
От услышанного желудок неприятно сворачивался в узел. Какой кошмар… нет, это невозможно, он отказывался в это верить.
Что возгораются при встрече взглядов с ней
Ее люблю я очень – точка!
И коль ответа нет, судьба моя – забвенье.
Диджей закончил чтение и сделал паузу для аплодисментов. Диего же явственно чувствовал, что его тошнит. Не может быть… не может этого быть…
– Стих написан неким Диего Карлосом и посвящается Эмме Торн! Ну разве не прекрасно? Любовь торжествует!
Диджей восторженно вскинул руку с листком, заводя пластинку. Диего же, окончательно добитый этим ужасным, еще в начале второго курса написанным стихом, который впоследствии считался утраченным, едва мог стоять на ногах. Его мутило, все двоилось, кроме одной-единственной фигуры, обескуражено глядящей на него с возвышения, на котором стоял диджей. Эмма смотрела на Диего, Диего смотрел на нее, все смотрели на Диего, и никто толком не мог сказать, что вообще происходит, и что каждый чувствует.