Новое высказывание вызвало легкий приступ головокружения и самобичевания. Он кругом, просто во всем неправ и виноват, особенно в том, что пытался нажиться на чужом несчастье. Неужели он всерьез верил, что после всех этих мерзких мыслей и поступков Эмма вдруг захочет с ним встречаться? Почему ему спустя столько времени снова пришло на ум нечто столь идиотское, когда она уже однажды дала четкий отрицательный ответ? Диего тряхнул головой. Наверное, он просто едет крышей, а его нереализованные желания взяли над ним верх, став чем-то вроде обсессии, нездоровой привязанности, затмившей здравый смысл. Прямо здесь и сейчас Эмма Торн убивается не по нему, а по Мэттью Лемье, человеку, которого она любит, как бы ни было больно это признавать. Какой же он все-таки дурак!
– Скорее, потому, почему ты постоянно видишь меня в еще более отвратительном состоянии, – в эту с виду забавную реплику он вложил все свое сожаление и желание хоть как-то загладить вину. – Я не такой чудесный, каким кажусь. – Тяжело вздохнув, он продолжил: – Это я взял ключ от пентхауса. Забрал из твоей сумочки, пока ты не видела, и не успел вернуть до того, как ты заметила пропажу. Понимаю, что выбрал не самое лучшее время для признаний, но если уж разочаровываться в друзьях, то сразу во всех.
И пока Эмма, от удивления даже переставшая плакать, слушала его краткий пересказ истории с ключом, он с радостью отмечал, как становится легче на душе.
– Не знаю, сможешь ли ты меня простить, и я прекрасно пойму твое желание порвать со мной все связи, но Мэтт тогда не стал меня осуждать, поэтому и я не стану осуждать его. Более того, если я хоть что-то о нем знаю, так это то, что если Лемье что-то говорит или делает, то это не просто так. Я имею в виду, у всей этой фигни должна быть какая-то подоплека, я уверен.
Эмма, поджав губы, промолчала. Примерно с минуту в подсобке стояла давящая, чуть ли не физически причиняющая боль тишина.
– Честно говоря, я бы подумала, что ты его просто выгораживаешь, не знай я этого человека с детства, – подтерла полузасохшую дорожку на щеке она. – Когда я в день отъезда из лагеря дала ему свой адрес, Мэтт обещал писать мне столько писем, что местные почтальоны сойдут с ума от обилия работы. Свой адрес он не дал, сказал, что не может, но я в любом случае его увижу, когда получу свое письмо, так что я не возражала и покорно ждала, но так ничего и не дождалась. Ни письма, ни записки, ни даже открытки. Однако, как выяснилось, этот придурок все же написал мне письмо, и не одно, но не смог его отправить, и оно в итоге вернулось ему же.
– Почему?
– Потому что мы переехали, – Эмма прикрыла глаза. – Мои родители отправили меня на месяц в лагерь, чтобы подготовиться к переезду в мое отсутствие и сделать мне сюрприз, когда я вернусь. Конечно, я была безумно рада новому красивому дому, собственной комнате, и даже не задумывалась о том, что прошлый адрес больше не актуален. Что туда приходят никем не востребованные письма, которые я так ждала…
Снова на некоторое время воцарилась тишина, но она уже не была такой невыносимой.
– У меня есть идея, – тихо проговорил Диего, обхватывая колени. – Немного дурацкая, но ничего лучше я не придумаю: Нэнси говорила про воскресенье, про встречу… давай я приду туда и прослежу за ней и Мэттом, и так мы узнаем, что у них на уме? Я чувствую сильную вину перед тобой, так что это меньшее, что я могу сделать.
– Худшим моим решением было связываться с вами обоими, но раз уж связалась, то надо соответствовать, – сказала Эмма и улыбнулась, чем ошарашила Диего. – Идея – полный отстой, я говорю это честно, но за неимением лучшего сойдет. Позвони мне сразу, если вдруг узнается, что они тайно встречаются. Чем быстрее я избавлю себя от людского мусора и болезненных воспоминаний, тем будет лучше.
Диего кивнул. Его работа здесь выполнена.
– Эмма… – уже собираясь выйти, он оглянулся на продолжавшую сидеть в углу девушку. – Ты на меня злишься?
– Злюсь, – ответила та. – И очень сильно. Так что мой тебе совет: оставь меня в покое на следующие пару дней, пожалуйста, мне нужно все как следует обдумать, и я не хочу, чтобы кто-то мешал мне своим присутствием, – она подняла на Диего глаза. – Не в обиду будет сказано.
– Да, я понимаю, – краем рта улыбнулся он. – Я приложу все силы, чтобы разузнать, что происходит, обещаю. Что бы там ни было, надеюсь, после этого тебе не придется больше плакать.
В тот день, после разговора, каждый из них троих был особенно угрюм, расстроен и одинок – каждый из них сидел порознь, окруженный своими проблемами. Всю же субботу Диего провел лежа в кровати. В кровати, ранее принадлежавшей его мертвому другу. Осознание этого факта не только не способствовало поднятию духа, но, наоборот, приводило к упадническим настроениям и иногда бессоннице, если он не вовремя вспоминал об этом ночью. В попытках найти успокоение Диего позвонил матери. Все, чего он желал, это узнать, как она поживает, но ему так не ответили. Поводов для волнения только прибавилось.