– Боже… – приглушенно проговорил Диего. – Но как же тогда их семья вообще существует и столько знает о своих корнях, если она отказалась от своих детей?
– Так в том-то и дело, что не отказалась, – восторженно сказала Грета. Похоже, история Эмерод действительно волновала ее. – Всего лишь на время передала в чужие руки. В конце двадцатых годов, перед началом Великой депрессии, Эмерод пошла работать швеей. Альтернатив у нее особенно не было, а рабочие руки были нужны всегда, поэтому два следующих года она упорно трудилась, пока кризис не накрыл фабрику. Эмерод осталась без работы, снова. Сбережений у нее было немного, но все, что было, она потратила на печатную машинку. Она стала писать рассказы и сказки под мужским псевдонимом, периодически отсылая их по издательствам, пытаясь заработать на оплату тесной комнатушки, в которую ее подселили знакомые, такие же бывшие швеи, и на кусок хлеба. А потом вдруг стало известно, что Джонсон, ее бывший муж, разорился. Неясно, это ли дало ей сил, но она начала участвовать в общественных движениях, суфражистских, пацифистских. Один из ее самых первых публицистических текстов – вольная статья от лица женщин о том, как они выживают в условиях кризиса и войны. Этот текст до сих пор считается одним из основополагающих в феминистическом движении франкоканадских девушек. После этого у Эмерод появились как доброжелатели, так и ненавистники. Одни восхищались ей и предлагали писать тексты, но теперь уже за деньги, а другие говорили, что она нечестивица и очередная неразумная женщина. Так или иначе, благодаря своим взглядам и историям, Эмерод собирала все больше сторонниц. К концу тридцатых годов активистское движение настолько разрослось, что в городском совете появились первые женщины-министры, среди которых была и Эмерод. Правда продержалась на посту она недолго, старая болезнь, подкосившая здоровье, не давала ей в полной мере исполнять свои обязанности, поэтому спустя два года она сложила полномочия. Однако к тому моменту она уже не нуждалась в деньгах и чьем-либо одобрении. Все, что ей хотелось – вернуть своих детей. К сожалению, вернулся только один Альбер, который уже успел закончить обучение в школе. Второй ребенок, Питер, как только ему исполнилось шестнадцать, сбежал из приюта. Неизвестно точно, что с ним стало, но есть версии, что он попал на фронт, подавшись в армейские добровольцы под именем Ленуар Афро. Очень уж его фотографии напоминают Питера.
– А что Альбер? – спросил Диего. – Он простил мать за то, что она его оставила?
– Ну, судя по всему, да, Альбер остался с Эмерод в ее новом доме. Он же помогал ей исполнить ее последнюю мечту: они вместе строили школу-пансион. Движимая желанием загладить свою вину, Эмерод решила, что остаток жизни проведет, принимая в пансионе оставшихся без опеки детей послевоенного периода и обучая их. Умерла она сравнительно рано, в пятьдесят один год, застав лишь одного своего внука из трех, Пьера. А пансион где-то в шестидесятых перешел в городское управление, хотя директорский пост все еще занимает младшая внучка Эмерод, Агриппина Верду-Лемье.
– Ничего себе, – потрясенный услышанным, Диего не сразу нашелся, что сказать. – А что насчет Мэтта и его отца? Они кем приходятся Эмерод?
– Жан Этьенн тоже ее внук, я же сказала, их было трое, – с готовностью ответила Грета. – Значит, Мэтт ее правнук, – она печально вздохнула. – Иногда я жалею, что я не часть этой чудесной семьи.
– Ну, – Диего улыбнулся, – Мэтт считает тебя частью семьи.
Грета ничего не сказала, но Диего почти на сто процентов был уверен, она тоже улыбнулась.
И хотя, по сути, всю нужную информацию удалось получить за один разговор, он звонил еще пару раз. Просто потому что разговоры с ней его успокаивали и давали сил действовать, когда единственное, что ему хотелось – закрыть глаза и больше никогда их не открывать.