Но Диего не дал ему договорить.
– Нет, не стоит. Мне просто надо привыкнуть к идее, что по кладбищу тоже можно гулять как ни в чем не бывало. Поверь, все окей.
– О, ну раз так, то присаживайся, – Диего обвел взглядом местность. Ни одной скамейки поблизости не наблюдалось.
– И куда же это, интересно? – спросил он, но уже через пару секунд пожалел о том, что вообще раскрыл рот. Ал, нисколечко не смущаясь, с удовлетворенным видом уселся на него сверху.
– Сюда, например, – прокомментировал он. – Закреплено на совесть, можно не бояться, что свалится.
Однако Диего так и остался стоять как вкопанный. Он никогда не считал себя моралистом, поборником этических норм и всего такого, но для него то, что творил Ал – немыслимо.
– Пожалуйста, встань, – выдал он. – Нельзя же так.
– А что такого? Хочешь сказать, что я делаю что-то ужасное? – тотчас на лице Ала появились первые признаки раздражения. – Может быть, я кого-то убиваю прямо сейчас? Насилую? Совершаю грабеж или вооруженное нападение? Нет? А почему тогда ты выглядишь как священник, заставший сестру-монахиню за потрошением котенка?
Диего потупил взгляд. Похоже, его недоумение приняли за порицание.
– Да нет же, ты все не так понял, – тихо ответил тот. – Я просто… Как-то неправильно это – сидеть на чужих могилах, не думаешь?
– Если это так неправильно, то пусть прямо сейчас бог, творец или кто-либо еще поразит меня грешного молнией за святотатство и отправит прямиком в ад, – Ал насмешливо раскинул руки в стороны, но, конечно, ничего не произошло. – Ух ты, надо же, кажется, никто из всевышних, если они существуют, не считает мое сидение на надгробиях грехом. Прости, Карлос, ты проиграл.
Ал насупился, а Диего, сдув челку, упавшую на лицо, прислонился к стоявшей рядом могильной плите. Залезать на нее он не осмелился.
– Поражаюсь людям, – продолжал тем временем свой монолог Ал. – Просят у других поддержки, принятия их такими, какие они есть, со всеми тараканами, но как только дело доходит до ответного принятия, они сразу же становятся радикальными борцами за идею и истинно верующими, доказывающими тебе, что так, как ты живешь, жить нельзя и надо меняться в угоду обществу. А потом меня еще спрашивают, а чего это ты такой странный, агрессивный и нетерпимый. Да потому что не ценят обычно люди к себе хорошего отношения и не замечают его до того момента, пока ты вдруг не исчезнешь. Оно и понятно. К хорошему легко привыкнуть…
Он сжал руки в кулаки и закрыл глаза, медленно вдыхая и выдыхая.
– Это ты из личного опыта? – осмелился спросить у него Диего спустя время. Он боялся, что Ал после этого вопроса сорвется на крик и окончательно выбесится, но тот лишь изогнул брови.
– Ди, все, что я говорю и делаю, из личного опыта. Ничего в этой жизни не бывает просто так. Вот, к примеру, знаешь, почему я не испытываю мук совести, садясь на эти плиты? – Диего покачал головой. – Да потому что я все детство так делал! Мой дед, старик Рикардо, жил бедно, на отшибе города, он рано похоронил свою жену и был своего рода белой вороной в семье. А еще он был могильщиком. За сущие гроши целыми днями ходил по периметру кладбища Сан-Себастьян и орудовал лопатой. Честно, не халтуря. Однако, как я уже сказал, в нашей семье его особенно не принимали. Как и все друзья и знакомые. А знаешь, почему? Из-за того, что он могильщик. Все считали, что лучше с ним не общаться, что он странный, раз выбрал себе такую профессию, что наживаться на трупах никуда не годится, а в придачу на него еще и повесили диагноз шизофреник за то, что он интересовался шаманскими практиками и языческими ритуалами. На самом деле, конечно, никаким шизофреником он не был, и врачи в голос это подтверждали, но разве его кто-нибудь слушал? Ты, наверное, слышал об этом заблуждении, мол, якобы шизофреник никогда не признает свою болезнь и не осознает, что болен. А потом, когда мне было девять, он умер. И уже кто-то другой копал ему могилу и делал крест. Без энтузиазма, я полагаю, так как мне довелось побывать на месте его захоронения и не раз. Ну так вот, это я все к чему… Я знал его и виделся с ним в детстве, хотя мать была категорически против. Она из той породы женщин, которые своего не упустят, а если вдруг начинают упускать, закатывают истерику, чтобы таки получить желаемое. Отношения у нас с ней, сколько себя помню, всегда были… хмм, напряженными. Она хотела, чтобы я был примерным мальчиком, слушавшимся мамочку и папочку, но, к их сожалению, таким я никогда не был. Я стал бы грандиозным разочарованием в семье, или мои родители не выдержали и сдали бы меня в детдом, если бы не моя старшая сестра Иса и дядя Мани. Мани стал тем человеком, благодаря которому я обрел свободу в своих действиях. Он, скажем так, был моим личным семейным адвокатом в спорах с родителями и тем самым единственным взрослым родственником, не считая сестры, которому я мог рассказать все. И единственным, кто разрешал мне видеться с дедом Рико. Мать, как могла, возражала: «Маноло, ну чему Алехандро может у него научиться? У него же не все дома!», но Мани всегда каким-то образом улаживал конфликты. Я бы сказал, у него был своего рода дар убеждать людей, и он отлично умел им пользоваться. Настолько отлично, что дорвался до уровня депутата городского совета. Ты, кстати, мне его чем-то неуловимо напоминаешь.