— Мне уже не стать снова маленьким мальчиком, мам. Теперь все будет иначе.
Когда я уходил (первым делом мне надо было достать паспорт Лльва из ее сумочки в трейлере и уничтожить его, даже не открывая), она крикнула, чтобы я вернулся, но, похоже, была уверена, что зовет сына или мальчика, которого звала своим сыном. С ней все будет в порядке. Она справится. Уже через день или два будет всем говорить, что нашла утешение в своем искусстве, каким бы оно там ни было.
Воскресные колокола ликовали над всей столицей, но где-то поблизости, может быть, в еретической церквушке или в каком-то другом допустимом садке протестантства, одинокий колокол тянул и тянул похоронный звон. Прямо как специально для Лльва, где бы ни было его тело. Остаток ночи я провел в мансарде дома на улице Индовинелла, спал мертвым сном, не потревоженным ни Катериной, ни мисс Эммет, которые бодрствовали всю ночь среди своих упакованных сумок и чемоданов и, должно быть, уехали на такси вскоре после рассвета. Наверное, меня разбудил стук хлопнувшей входной двери. Я поднялся с постели и, после странно болезненного мочеиспускания, спустился в гостиную, где обнаружил записку, прижатую ключом, чтобы ее не сдуло свежим карибским ветром, веющим в окно: Отдать в агентство «Кунсуммату и сын» на Хэ-бис-роуд. И больше ничего.
Я не удивился, когда обнаружил, что тело Лльва исчезло из сарая. Я уже понял, что доктор Фонанта способен на многое, хотя его цели оставались для меня загадкой. Хотя какое-то разоблачение наверняка еще будет. А пока что, под радостный хаос колоколов, я перетащил произведения Сиба Легеру — во всяком случае, большую часть его произведений — в гостиную, более подходящее место, нежели сарай. С изумлением обнаружил, что он писал не только картины, стихи и прозу, но еще и музыку. Там была оркестровая партитура под названием «Блудная соната» с партиями для таких инструментов, как малайские барабаны чимбуру и тибетский носовой рожок. Тогда я еще не умел читать ноты (но потом научился читать их буквально с листа) и поэтому не мог судить о достоинствах произведения, хотя и не сомневался, что оно должно быть великим. Я не нашел ни единой скульптуры, хотя в некоторых коробках, слишком тяжелых, чтобы я мог их утащить, возможно, лежали какие-то статуэтки из камня или металла. Но пока я решил ограничиться только полотнами, пачками машинописного текста и записными книжками, которых и так было более чем достаточно.
И лишь потом, когда я уже сел читать избранные элегические гекзаметры за кружкой чая без сахара, меня сразила внезапная мысль, что ведь еще надо придумать, как переправить все это богатство в Америку. Денег у меня по-прежнему не было, но можно послать телеграмму с просьбой выделить мне небольшую сумму и плюс еще сколько-то на авиабилет. Однако опасность угона воздушного судна была в то время вполне реальной — вооруженные длинноволосые дядьки вдруг возникали среди добропорядочных авиапассажиров и требовали свернуть самолет с курса и лететь в совершенно другое место, в какую-нибудь Гавану. Цель этих угонов всегда оставалась неясной, но мне кажется, это была своеобразная форма протеста наподобие моего собственного «показательного выступления» с сексапильной Карлоттой. Нет, нет, нет, сейчас не надо об этом думать. Памятка на будущее: Спросить у Фонанты. Если мой отец погиб при крушении угнанного самолета, самолеты вообще не подходят для Сиба Легеру. Наверное, лучше всего отобрать самые интересные его работы и аккуратно перевезти их на «Загадке II», если эта сладкая парочка согласится. Я оторвался от чтения, чтобы по-быстрому сгонять в «А ну-ка, парни!» и посмотреть, нет ли там хотя бы пьяного Эспинуолла. Он был там, сидел перед почти полной бутылкой «Аззопарди», белого тростникового рома. Значит, пока можно не суетиться. Ну, скажем, до завтра. Он увидел меня и сказал: