Круглый зал кафе, куда зашли Николай и Надя, был слабо освещен и почти безлюден. За дальним столиком сидела компания молодых парней. Они допивали уже третью бутылку водки. А столик напротив занимала совсем юная парочка. Играла медленная музыка, но ни она, ни полумрак не создавали уюта. Корнееву казалось, что он сидит не в кафе, а на холодной арене провинциального цирка. Для полноты впечатлений не хватало посыпать пол опилками.
За стойкой бара дремал официант. Его коллега колдовал вместе с Надей над заказанным коктейлем «Б–52». У него все никак не получалось поджечь слой спирта в фужере. Именно в горящем виде, по утверждению Нади, этот коктейль положено подавать.
— У нас в «Пене» это фирменный коктейль. А вы, я вижу, совсем не умеете с ним обращаться. Может быть, слой спирта маловат?
С третьей спички удалось поджечь коктейль. Над фужером заметалось бледно — синее пламя. Официант победно заулыбался, будто он не коктейль «Б–52», а впрямь вражеский бомбардировщик поджег. Видно было, что он с огромным трудом все это время сдерживался, чтобы не отреагировать на все подколки и упреки Нади.
— Горячее будет чуть позже. Приятного отдыха, — с облегчением выдохнул он и поспешил ретироваться.
Корнеев выпил залпом сок и, достав из кармана чекушку коньяка, наполнил до краев освободившийся стакан янтарной жидкостью. Себе он не стал заказывать это баловство за сто двадцать рублей, а предусмотрительно купил в магазине плоскую двухсотпятидесятиграммовую фляжку коньяка.
Разговор явно не клеился. Корнееву хотелось поделиться с Надей своими впечатлениями о командировке, а ее, в свою очередь, переполняли новости с нового места работы.
— Ты представляешь, моему шефу очень понравился мой стиль в одежде, макияж, и он предложил должность визажиста. Зарплата больше, а работа простая: следить за внешним видом официанток. Я уже и аванс получила.
— Визажист — это что за хренатень такая? Кузнечик, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Больше этот добрый дядя тебе ничего не предлагал? — Корнееву не нравились эти новости, но и обсуждать их сейчас ему очень не хотелось. Он сделал большой глоток коньяка и насладился теплой волной, прокатившейся по всему телу.
— Имей совесть! У тебя одно на уме. Я ведь и обидеться могу. — Надя вынула из фужера и сломала трубочку.
— Молчу — молчу. Давай лучше потанцуем. Тем более никто нас не будет толкать.
Как по заказу зазвучала понравившаяся Корнееву песня из кинофильма «Титаник». Совсем недавно они вместе ходили смотреть этот фильм. В отличие от многочисленных западных триллеров, скроенных по одному лекалу, в этой ленте было что — то живое, душевное. Помнится, когда они вышли из теплого, но душного кинозала в холод вечера, он неожиданно сказал Наде:
— Мы ведь тоже с тобой на борту «Титаника». Так же громко на верхней палубе играет музыка, господа в своих люксовых каютах пьют, танцуют и не хотят поверить в надвигающуюся катастрофу. А тем временем на нижних палубах, на Кавказе, уже гибнут люди.
— О чем ты? Что за странные фантазии. — Надя обняла его руку и по своей привычке засыпала Николая риторическими вопросами. «Когда крен палубы нашего «Титаника» достигнет критических величин, тогда поймешь, о чем я говорил», — подумал Николай.
Надя с готовностью прижалась к нему всем телом. Николай почувствовал упругость ее груди, и новая теплая волна нежности набежала на него. Так бесшумно и властно набегает вечером на остывшую гальку черноморского берега прогревшаяся за день волна. Он вдыхал запах ее волос и думал, какой же он безнадежный кретин: сам загнал их отношения в тупик и теперь страдает от этого. Николай не мог сделать Наде предложение, так как не в его силах было реализовать сокровенное ее желание — получить квартиру в Москве. Права была парикмахерша — он самый настоящий бомж. Даже у тех офицеров, кто официально стоит в очереди на квартиру, получить заветный ордер мало шансов, у него же их нет и в помине. Квартиру от министерства обороны он уже получал — другой не положено. Сделать Надю просто любовницей он тоже не хотел. Николаю почему — то вспомнились давно забытые стихи, и он их тихо на ушко продекламировал Наде:
— В стекло, уткнув свой черный нос, все ждет и ждет кого — то пес.
Ты помнишь, пес, пора была, когда здесь женщина жила?
Но кто же мне была она?
Не то жена, не — то сестра,
А иногда казалось, дочь, которой должен я помочь.
Но все прошло, и ты притих, не будет женщин здесь других.
Мой славный пес, ты всем хорош,