Но Марина начала неожиданно спокойно, даже слишком. И чуть пониженным голосом.
— Стрелять в меня тоже понарошку стреляли? Или всю войну только затем и затеяли, чтобы дать скучающим стервам, да их кобелям, возможность поразвлекаться? Мысль довольно интересная. А боевые патроны, стало быть, для повышения концентрации адреналина в крови?
— Что с установкой?
Сергей сейчас выглядит заправским электриком. Из кармана торчат отвертка и пробник, на шее прибор с рукоятью и несколькими шкалами болтается. Обвешан проводами словно новогодняя елка гирляндами.
— Полная труба, — раздражен сверх всякой меры, говорит отрывисто, — Полная! Все соединения по пять раз проверял. Все хоть сколько-нибудь подозрительное по несколько раз заменял. И НИ-ЧЕ-ГО. Проблема не здесь, не в питании. Я хоть сейчас всё РАО вместе с этой рыжей сволочью могу до инфаркта довести. Только что это даст?
Марина вертит в руках пилочку для ногтей. Никто в жизни не поверит, что она данным предметом по прямому назначению пользуется. Отвечает с милейшей интонацией.
— Лично тебе инфаркт рыжего может принести прижизненную золотую статую с рубильником в руках и надписью на постаменте «От благодарного русского народа». Слушай, и в самом деле переключи это самое ЕС России на нашу установочку. Право же, я никогда ни одних похорон так не ждала, как этих жду!
Кажется, Сергей готов подать самое высокое напряжение Марине прямо на темечко.
— Хм. А я думала, что моих похорон ты ждешь гораздо больше- с концентрированной изморосью в голосе выцедила Софи.
Марина её проигнорировала.
— В переводе на русский, сидеть нам тут до скончания века. Слушай, а ты местных физиков не привлекал? Не верю я, что тут работы в аналогичном направлении не ведутся.
— Привлекал. Олег подтвердить может. Он как раз безопасность и молчание и обеспечивал.
— Надеюсь, никого не убил.
На этот раз Марину проигнорировали уже всей компанией.
— Они что-то не договаривают, видимо до Олега ещё общались с конторой глубокого бурения…
— Бурившей, как оказалось, не туда! — вставила очередную шпильку Марина.
— Я им верю. Такой энтузиазм имитировать невозможно. Примерно понимают, что мы сделали, не понимают как. Рассчитывать нам не на кого. Обрубили нас бывшие соратнички капитально!
— И почему это я не удивлена!
Мотоцикл наматывает на колёса километры шоссе. Куда мчаться? Ей всё равно. Двигатель работает мерно. Легендарная машина куплена за бешеные деньги. Только они фальшивые. И документы поддельные. Маленькая женщина в чёрной коже усмехается своим мыслям. Вроде не соблюдена байкерская эстетика, но она предпочитает ездить в каске.
Остановилась у обрыва. Сняла каску и убрала в карман чёрные очки. Встала на краю, глядя вниз. Ветер колышет полуседые волосы. Когда-то они были иссиня чёрными. А теперь эти белые пряди — единственное светлое, что у неё осталось. Душа обгорела до черноты. Ещё там… Там куда уже никогда не вернуться. Туда, где осталось всё то, чем жила. В яростный, кипящий жизнью, временами злой и жестокий, а временами всё-таки прекрасный мир. Мир, бывший родным.
Лицо искажает гримаса боли. Там осталось всё, ради чего стоит жить. Великое и малое. Рушащаяся империя. И…
Осталось там маленькое существо, к которому всё-таки очень привязана. Там осталась дочь. Помнишь личико… Зеленые, смешные и такие смышленые глазенки. Топот детских ножек. Почти смышленая речь.
Но нет снимка. Словно специально так сделали. Своя доля мрази есть и там. А Софи хотела помочь… Висит где-то портрет. Только есть у гениальной художницы одна черта — всегда пишет людей не такими, как есть. А такими, какими они должны быть. Или не должны, в зависимости от того, кого пишет. И что о человеке думает. И на портрете — ангел с лицом Марины-Елизаветы, а не маленькая Марина-Елизавета. Что же, сестра действовала из лучших побуждений. Создала очередной шедевр.
И только разбередила старые раны. Они и так не заживут никогда!
Некого винить.
А здесь… Куда стремится? К чему? И что делать? Она злобно усмехнулась. Что делать — известно. Пусть не лучший выбор. Но и не сотрясание воздуха. А что благодарности не объявят. Так ты всё-таки человек. И должен не стремится приспособится к этому миру и устроится в нем, а должен стремится сделать его лучше. Для всех. Ибо человеку не может быть чуждо понятие справедливости. Он должен помнить что есть что-то за пределами его норки. А смысл жизни всё-таки не в набивании барахлом норки, и жратвой — брюха.
Он в другом. Для неё — в стремлении изменить мир к лучшему.
Только слишком уж много этих любителей обустраивать свою норку. Чаще всего — за счёт других. Любой ценой. Как там съязвил кто-то «Не трать, товарищ, время зря, устраивай свой быт».