Почему-то Марине вдруг вспомнилось, как во время побега из столицы мама, что бы отшить какого-то пьяного типа, пристававшего к ней и напугавшего Марину, словно бы невзначай взяла одну из в изобилии висевших на стенах бара как украшения подков. И с милой улыбочкой без усилий сломала. Марина такого никогда не видела, и представить не могла, что мама настолько сильна. Но все остальные, как оказалось тоже. Глаза мужчины округлись. Он отодвинулся. А М. С. улыбнулась, и сделала вид, что хочет взять его за руку.
Повалился вместе со стулом.
Почему-то неё так все смотрели, что она сочла за лучшее побыстрее уйти. Впрочем, тот путь через полстраны был всё-таки гораздо легче этого. Тогда, по крайней мере, точно знали, что где-то есть свои, и до них обязательно дойдут. А сейчас…
Сейчас понятно только то, что три четверти мира превращено в руины, а три четверти оставшейся четверти людей явно сошло с ума или очень близко подошло к этому состоянию.
— А я в этом списке сумасшедших, безусловно, первая — с мрачноватой иронией съязвила М. С., когда Марина попуталась сказать об этом своём наблюдении.
Марина попыталась перевести разговор на другое.
— Мама, а как ты думаешь, что нас ждёт в столице?
— Если бы я знала, впрочем, сейчас никто не знает, что ждёт даже за следующим поворотом.
— Мне очень страшно.
М. С. как-то странно взглянула на неё.
— А мне, думаешь, нет?
— Я не знаю, мне казалось, ты не можешь бояться.
— Иногда боюсь и я. Я ведь сначала человек, а потом уже М. С…
— Почти все думают иначе.
— Ты тоже?
— Видимо, да.
— Да-а-а… Впрочем, я сама в этом виновата. Я тебя видела, можно сказать, урывками. И перемены, происходящие в тебе, которые были бы незаметны в обычной семье, для меня слишком бросались в глаза.
— Ты знаешь, когда я была меньше, я очень интересовалась тем, у кого, какая семья.
— И что?
— И я узнала, что довольно у многих нет отцов, я имею в виду причины не связанные с войной, у некоторых не было матерей. И я очень осторожно стала узнавать у тех, у кого не было родителей, о том, куда они делись.
— И что? — поинтересовалась М. С.
— Да собственно, ничего, у кого-то мать, у кого-то отец ушли к другому, или к другой, вот только ни у кого мама не ушла на баррикады, как ты.
— Это комплимент, или как?
— Тебя даже враги не называли глупой, так что сама догадайся.
М. С. хмыкнула.
— Разве я сказала что-либо смешное?
— Да нет. Если вдуматься, то я в своё время могла бы сказать Бестии то же самое.
— Но всё же ты её понимала лучше, чем свою маму.
— Я и Бестия — одного поля ягоды, я и Керетта — нет.
— Какую Керетту ты имеешь ввиду?
— И об этом, стало быть знаешь?
— Да. Я даже с ней виделась пару раз.
— И как она тебе?
— Даже не знаю. Она словно как Софи. Но не как ты. Но она зла, как и ты, хотя нет, и ты, и она вовсе не злы просто не добры вы очень. И ненавидите людей.
— Ей есть за что людей ненавидеть. А что же в ней от Софи?
— Не знаю, может и не от Софи это всё, а от вашего отца. Но всё-таки есть в ней какой-то… свет что ли. В ней есть. А в тебе не свет. В тебе пламя бушует. И обжигает всех.
— Хочешь сказать, и тебя тоже?
— Я сказала, всех. А твоё пламя оно слишком яркое.
— Только вот Бестия не успела тогда, когда она тебе нужнее всего была. А ты — успела.
— Ещё добавь, что Бестия в принципе не могла оказаться в то время и в том месте. Да и друзьями в то время мы фактически и не были.
— Однако, тебя уже очень давно за глаза зовут дочерью Бестии.
— Если на то пошло, то я её дочь… — сказала М. С.- и заметив изменившееся лицо Марины поспешила добавить, — По духу я действительно её дочь, а по крови — Кэретты и Саргона. Сразу говорю, чтобы и на эту тему больше не возникало вопросов, а то ты явно наслушалась слишком большого количества светских сплетен… Вот только когда и где? — М. С. с усмешкой взглянула на дочь. И добавляет. — Впрочем, понятно в нашей прессе и не такого можно было начитаться.