— Э-э видимо, машина.
Вокруг грянул хохот.
— С чем машина?
— Не знаю.
М. С. мгновенно разозлилась.
— Значит так, лейтенант, или вы немедленно прекратите придуриваться, или прощайтесь с погонами.
Хьюг снова вытянулся и доложил.
— Кроме того, захвачено 28 тяжёлых бензовозов и 9 машин- рефрижераторов. Все полные. Это несколько сотен тонн топлива и около ста тонн продуктов. А за подобные трофеи полагается…
— Я сама знаю, что полагается. Можете получить на складе. Но учтите, лейтенант, увижу хоть одну пьяную рожу- расстреляю собственноручно.
— Так точно, хозяйка! — снова козырнул Хьюг, запрыгнул на подножку бензовоза и крикнул «заводи».
М. С. повернулась к танкистам.
— Хватит воздух обогревать. Разворачивайте машины и в город.
— А вы? — окликнули её с самоходки.
— А я потом приеду. И ещё оповестите всех командиров секторов. Сегодня в 20. 00 в централи совещание. Бестия, в твоём драндулете ещё одно место найдётся?
— Полезай.
— Ну, отдам я сегодня Дине пистолет, раз обещала. А патронов-то и нет. Где она искать будет?
— Сумасшедшая. Нашла, что дарить ребёнку.
— Не больше, чем ты. Кстати, ты сейчас куда? Не на склад?
— Нет. Пойду часок подрыхну. А то больше двух суток не спала. Башка раскалывается. Часа через два подъезжай. На нефтеперегонный надо будет успеть сгонять до совещания.
— Зашла бы ты лучше к Марине. Она тебя по полмесяца не видит. Ей ведь очень одиноко.
— Сейчас меня больше интересуют проблемы с производством бензина, а равно нехватка продовольствия и тёплых вещей. А уж если на то пошло, то можно подумать, будто ты у неё не бываешь.
— Чем болтать, давно бы к ней сходила.
— Даст мне кто-нибудь выспаться, или как?
В ответ — только вой пропеллера.
Марина проснулась, как обычно, очень рано. Привычка нескольких лет оказалась сильнее всего. Хотя теперь рано вставать совсем не нужно, не нужно пока ходить в школу, часами простаивать у балетного станка, не нужно вообще что-либо делать. Всё то, чем Марина жила до войны попросту исчезло. Сгорело во всех смыслах этого слова. Исчез тот мир. Исчез тот город. Исчезли почти все люди, которых Марина знала. Не стало всех друзей. От прошлого осталась только Мама, Кэрдин, Саргон и маленькая Дина.
А остальные… От многих не осталось даже вмурованных в стену разрушенного бомбоубежища урн с пеплом. Марина уже знает, где Мама и другие офицеры решили устроить центральное кладбище. Она уже побывала там. И ей показали, где лежат те, кто были в единственном из убежищ класса А, где купол не выдержал бомбы. Слишком много на табличках знакомых имён. Большинству — по тринадцать-пятнадцать лет. Как Марине. Почти на всех плитках видно — к могилам никто не приходит. И не придёт уже никогда. Она чувствовала себя словно виноватой перед ними.
Это был где-то пятидесятый день войны. В убежище войны было почти не слышно, только всё больше становилось принесённых сверху раненных. Значит, наши держатся. Марина даже почти не боялась. На её коротком веку это уже четвертая война. Но именно в этот день, она поняла, что эта война непохожа на те. Она так и не вспомнила потом, кто ей сказал, что за ней приехала мать.
Она не узнала матери. Не узнала в этой почти седой, до смерти измотанной женщине- генерале с чёрным от усталости лицом и красными от недосыпания глазами. Она узнала только когда та неожиданно окликнула её голосом матери. Марине сразу стало жутко. Она слишком хорошо знала, насколько сильна мать. М. С, железной зовут не друзья, так зовут те, кто смертельно ненавидит. Марина была почти уверена в отсутствии у М. С. каких-либо чувств. И вдруг такое…
Почему-то сразу вспомнился любимый рельеф Софи. Та самая умирающая львица, которой уже почти три тысячи лет. Яростный оскал. Крепко стоящие на земле передние лапы. Сильные когти на них. И невозможность пустить в дело ещё крепкие клыки. Потому что перебит хребет, пронзили тело стрелы. Она умирает. Это конец, но львица не верит, и не поверит никогда, покуда останется хоть капля жизни. Ибо она сильна, очень сильна. Но на силу нашлась большая сила. И нечего ей противопоставить.
А наверху горело всё.
И Марина не узнавала города. Столицы не было. Вокруг просто сюрреалистическая картина, писавшаяся кровью, огнем и свинцом. Время суток отсутствует. Дымы, кругом дымы. Сквозь них то здесь, то там что-то просвечивает. Не солнце, ибо в нескольких местах там где должно быть небо, видны багровые пятна. Засыпанные битым стеклом улицы. До неузнаваемости преображенные силуэты знакомых зданий. Носящиеся по улицам военные, пожарные и санитарные машины. Назло всему возвышающиеся башни ПВО. Даже с низу огромными кажутся задравшие стволы зенитки. Слышен их грохот. Размеренно бьют. Словно часы. Без перерыва который уже день.