— Оставайся. Деньги у меня где?
— Не знаю.
— Правильно, откуда тебе, впрочем, я и сама забыла. Так что — она надолго замолчала, затем, резко разогнувшись, откинулась на спинку стула.
— Садись, чего встал.
Он сел. Второй табурет на так называемой кухне появился только недавно.
— Я вижу, что с вами творится.
— И что?
— Вас сильно ранили?
— Не очень.
— Уверены?
— Абсолютно.
Он знает, чем Марина занимается. Равно как знает и то, что с точки зрения закона является её сообщником. Но на этот, бывший для него родным мир он смотрит почти с тех же позиций что и Марина. Он ненавидит всё, происходящее здесь. Но он не боец. Он из разряда вторых. Тех, кто не может поднять других, но может услышать зов и встать под знамя одним из первых. Но ему нужен тот, кто поднимет упавшее знамя. Ибо без такого человека люди, подобные ему мало на что годны. Ведомые.
— Слушай, внук. Где ты её взял?
— Скорее она меня нашла…
— Ну, да это твое дело… Ты её мать, или, скорее уже бабку, знаешь?
— Нет. А в чем дело?
— А в том, видал я уже такую… Тем летом. В разгар нашего драпа… Подо Львовом… Мы шли… Не на запад. А по дороге навстречу три танка… Я только в конце войны видел таких. С длинноствольными пушками. Громадных! А она… В точности эта девка… Высунулась из люка первого.
Ну, что братва, драпаем? Зло так спросила… Не противно? Помню… До сих пор стыдно. С десяток человек к ним на броню забрались. Лейтенант орал — расстреляю за дезертирство… Погиб он под Киевом, лейтенант этот. А один из них — повернулся и сказал. Да пошел ты! Девка воевать едет, а мы драпаем!
А я не полез. Они поехали. Туда… Навстречу. Никогда её больше не видел. Ни её, ни всех остальных. Ни в войну, ни после… В сорок четвертом снова оказался подо Львовом. На той же дороге. Они не вывозили сгоревших тем летом танков. Искал этих троих. Сам не знаю зачем, но искал. Так и не нашел.
Потом уже искал только её. И тоже не встретил. А сегодня… Словно тогда… У той танкистки меч за спиной был. И с каким же презрением она на нас, драпавших, смотрела. Тот же взгляд зеленых глаз… Ту же я видел… Чудес не бывает, и дочка наверное, это её. Но в лицо глянешь — и словно как тогда — ОНА! И больше я не видел такой. Не знаю даже имени…
— Она говорила… Старшую дочь принято у них называть как мать. Марина она. И меч у неё есть. Старинный. Со змеями на рукояти. И у каждой в пасти камень.
— ЧТО???
Во весь рост встал дед. Неуютно стало внуку. Не старик, а один из тех, что прошел пол Европы, и намеревался пройти вторую встал перед ним. Стоит перед ним тот, для кого уже тылом стал поверженный Берлин.
— Значит, осталась она тогда жива… Её это дочка. Пригласи её. Хочу с ней о матери поговорить. Догадываюсь, насколько же ей тошно в нашем бардаке.
Капитан милиции постарался забыть о виденном. В конце-концов, давно предполагал — он здесь не один. А эти не по его душу явились — и ладно. От бывших коллег ещё не хватало бегать. То ещё развлечение. Однако, тот мир никуда не пропал. И ничего с этим не поделать.
Однако, по дороге домой всё-таки взял в ларьке водки. Впервые за два месяца. Ситуация-то всё одно — хреновенькая. Пил в одиночку, тупо глядя в экран телевизора. Щёлкал все каналы подряд. Раздражало абсолютно всё. Щёлчок. Ещё один. Очередной.
По какому-то каналу встреча с какой-то то ли актрисой то ли кем из бомонда. Так кажется это кодло называют? На актрис ему плевать. Не плевать на красивых женщин. Да и эту вроде видел. Показали рыло журналистки. Потом снова её.
И хмель начисто вылетел из головы капитана. Женщину он узнал. Сразу. Такую запомнит хоть раз видевший. А он её видел не раз. И ни два. А гораздо, гораздо больше. Ибо когда-то служил во внешней охране Загородного дворца.
Софи Саргон не перепутаешь ни с кем. А тут ещё и титры внизу экрана услужливо напомнили имя. Даром, что кириллицей написано.
Та-а-а-ак! Ещё и она здесь. Её нам только не хватало! Развлекаться что ли приехала? Чёрт их, сучек этих богатых, разберёт!
А в качестве кого она выступает? Надо же, самой себя! Известная художница, мать её!
Какого хрена её-то сюда принесло? Поразвлекаться решила? Или прячется от чего-то? Хрен поймёшь. В империи за эти годы всё, что угодно могло произойти. Вряд ли она тут без обслуги. Интересно, есть ли какая-нибудь связь между ней и этим пулями? Как не крути, а придётся разбираться.
Вот она. Появилась. Он нервно гасит окурок и швыряет в снег. Как того и следовало ожидать, эта красотка не одна. Красавец какой-то из разряд блядей мужского пола при ней. Тоже мне, служба эскорта. О похождениях Софи он слышал и раньше, и не секунды не сомневался, что и здесь их высочество, блин, не изменило себе. А костюмчик-то… Надо же какая скромница. Длинное светло-бежевое замшевое пальто отороченное мехом с капюшоном. Да в таких этой зимой наверное, половина женщин ходит. Одеваться как все. Это нечто по сравнению с её предыдущими нарядами. Которые иногда только с большим трудом можно было заметить на великолепной фигуре.
Снег довольно сильный, небось боится, что косметика потечёт, то-то один нос из-под капюшона торчит. А дружок под руку её держит. Идиллия, блин. Она это, никаких сомнений.
Ну, сейчас идиллию и подпортим.
Он неторопливо пошёл навстречу. Без формы, да поздней ночью… Люди обычно сворачивают в сторону. От греха подальше. Интересно, этот тип испугается? Не испугался. Взглянул просто безо всякой симпатии. А красавица даже взглядом не удостоила. Они уже почти разминулись, когда капитан словно бы невзначай бросил через плечо по-грэдски.
— Прекрасная погода, ваше высочество, не находите?
— Что? — по-русски. Она резко оборачивается…
Придурок, неужели обознался? Да нет, быть того не может. Она это.
— Счастлив вновь лицезреть вас.
Теперь смотрит прямо на него. В светло-карих глазах играет бешенство.
Хе-хе, а тушь-то всё-таки потекла.
С полминуты пристально разглядывает. Ну вряд ли ты там мелкую сошку могла запомнить. Хотя могла и запомнить. Глаз-то намётанный. А тебя не запомнить очень сложно. А здесь ещё вопрос, кто мелкая сошка.
А дружок зачем-то рукой махнул…
И вот ещё двое появились. Один ничего вроде, а другой два на полтора. И рожа — кресты по такой плачут. Самыми горючими слезами. Это что, тоже из службы эскорта?
Она, наконец, соизволила заговорить.
— Ты кто такой?
Морозное призрение из неё буквально так и сквозит. Не узнала, это точно. Или всё-таки вид сделала?
— Человек, которому известно кто вы, ваше высочество.
— Кто тебя послал? Зачем?
— Это не важно.
— Ошибаешься — это выцежено сквозь зубы. — Злить меня может быть очень вредно для здоровья. Лучше сказать правду.
— Меня никто сюда не посылал. Я если угодно, дезертир. Сам сюда сбежал.
Бугай неожиданно заговорил. Хм, а оказывается умеет. И хотя заговорил по — русски, ясно, что весь разговор понял.
— Слышь, братан. А ведь дезертиров по законам военного времени того… на месте. Без суда и следствия. Не боишься?
Высказывание бугая проигнорировал. Бугай и есть бугай. Ничего не сделает, пока хозяйка не прикажет. Вот если опасность угрожать будет — тут-то он себя покажет. На многое он способен. Это не безмозглая гора мускулов, а страшная боевая машина.
— Так что же тебе от нас нужно? — до чего же бесит эта привычка аристократок говорить о себе всегда во множественном числе.
— Хозяйка — это не бугай, это тот, второй — шли бы вы домой. Время позднее. А с этим… дезертиром мы сейчас по-свойски потолкуем. И больше он вас беспокоить не будет.
— Молчать! — голос звонкий, и как топором рубанула. И несколько менее нервно — Я слушаю. Говори быстро, ибо у нас мало времени.
Надо же, на коротком поводке и в строгом ошейнике кобелей своих держит. Хотя, если присмотреться и не кобели это вовсе, а нечто из разряда волкодавов. Все трое. И что ещё хуже для него, волкодавов оттуда.
— Люди мы я вижу, деловые, и говорить будем по делу. Я в этом мире сотрудник уголовного розыска, но к вам я пришёл как частное лицо.