И тут он увидел море. Он не видел его прежде, он все время был чем-то занят — то лежал на пляже, попивая коктейли и болтая по мобильному, то намазывал Полине спину очередным кремом от или для загара, то бегал по горячему песку наперегонки с сыновьями, то просто плавал в теплой соленой воде, то обучался навыкам маячника… А когда вертолет, увезший старика, скрылся за туманным горизонтом, отовсюду вдруг хлынуло море. Оно окутало островок бело-зеленой взрывной волной и наполнило собой все вокруг. Оно оглушило своим присутствием, которого прежде Дмитрий никогда не замечал. Оно было везде. Оно было неизменно. С ним нельзя было бороться, ему невозможно было противостоять. Его можно было только принять в себя и стать его частью. Оно было ядом, а противоядие в виде вертолета прибыло только через месяц, когда Дмитрий был уже окончательно отравлен и не мог вернуться на большую землю. Разве можно оторвать кусок от моря?
Островок заливало слишком часто, и Дмитрий привык чинить ограду по меньшей мере раз в месяц. Но ее еще никогда не сносило в океан целиком. Такого не случалось даже за все годы работы старика. Смотритель зябко поежился в предвкушении: даже если буря разобьет стекла и вода затопит маяк доверху, он все-таки успел получить все, к чему стремился. Он не зря прожил этот год. Наверное, следовало бы отправить с летчиком письмо Полине, он давно ей не писал и теперь неизвестно, сможет ли еще когда-нибудь написать. Она слишком терпеливо отнеслась к очередной блажи неуемного мужа, и Дмитрий почувствовал легкий укол совести: жена явно не заслужила простую похоронку. Он открыл было ящик, вырвал из журнала лист бумаги, чтобы написать письмо и сунуть его в бутылку, но понял, что ему нечего сказать ей, кроме нескольких слов, которые она уже много раз слышала из его уст. Узнав о его желании бросить сцену и уехать жить на маяк, она, кажется, даже не удивилась. Поразительная женщина. Вероятно, именно поэтому он когда-то и выбрал ее в жены.
Дмитрий закрыл глаза и вспомнил ее точеную фигурку в скромном белом платье, улыбчивую и тихую, молчаливую тень своего громогласного и яркого мужа. Все как в дикой природе, где именно самцы удивляют самок яркой раскраской и нестандартным поведением. В мире людей же все давно уже было поставлено с ног на голову. Но им с Полиной удалось восстановить хрупкое равновесие природы, и коллеги по группе только пожали плечами, когда эффектная Женя получила отставку, а на ее место пришла маленькая Полина. Только Дмитрий знал, с кем застал свою первую жену еще до свадьбы, только он понимал, что так и не смог ее простить за три пусть и недолгих года совместной бездетной жизни.
Небо стало почти черным и таким тяжелым, что маяк, казалось, служил единственной подпоркой зловещей темной махины, готовой обрушиться на крошечный островок в любую минуту. Дмитрий быстро черкнул на листке: «Я люблю тебя», сложил его вчетверо, сунул в пластиковую бутылку и бросил ее в угол — волна доберется при случае. Затем он достал из ящика книгу и журнал и снова поднялся в башню: внизу становилось слишком темно, а зажигать огонь он пока не хотел — в шторм все резервы генератора тратились на поддержание работы установки: все для кораблей, все для фарватера — практически военный лозунг старика смотрителя.
Каждый месяц помимо стандартного набора овощей, круп, консервов и напитков, вертолет привозил маячнику что-нибудь по особому заказу, что было бы несложно найти и доставить. От всех электронных приспособлений Дмитрий отказался сразу же: он так и не привык к ним в прошлой жизни, а здесь от них и вовсе не было для него никакого толку. Поэтому вертолет возил книги, бумагу, пишущие принадлежности и даже краски. В первые месяцы одиночества смотритель пытался рисовать — море, шторм, тяжелые тучи, одинокую фигурку человека, затерянного в океанской пучине, и огромный мрачный столп маяка. Но выходила все время какая-то банальная нелепость, и он рвал холст за холстом и швырял их прямо в море. Поэтому он остановился на схематичных набросках на полях журнала и тетради, в которую время от времени записывал свои мысли и наблюдения. В прошлой жизни он издал два небольших юмористических романа собственного сочинения и с тех пор не перечитывал их. Лишь несколько месяцев назад он решился заказать их у летчика, и когда прочитал свои творения двадцатилетней давности, то ужаснулся их пошлости и пустоте. Впрочем, они до сих пор хорошо продавались. Книги повторили судьбу неудачных рисунков, а Дмитрий попросил еще книг — Фицджеральда, Фолкнера, Набокова и Кутзее — всех, кого не успел прочесть на берегу, всех, кого восхваляли и ругали, всех, кого можно было прочесть за предстоящие месяцы отшельничества.