— Роман, всё будет хорошо. Кассандра и ведьмы позаботятся о ней и о ребёнке. Ты сейчас станешь отцом. Это великий момент, а не тот, которого нужно бояться, — он надеялся, что Роман не чувствует ту крупицу паники, которую вампир сам за него испытывал.
Роман лихорадочно закивал, как безумец.
— Да, да. Ладно. Я справлюсь.
— Ты нужен Шарлотте, — снова сказал ему Маалик.
При этих словах Маалик увидел, как лицо брата стало жёстче, когда тот наконец обуздал панику.
— Ладно, я стану отцом, — вдруг сказал он, улыбаясь ему.
Маалик не смог не улыбнуться в ответ.
— Да. Да, блядь, станешь. А теперь иди туда и помоги своей родственной душе родить этого ребёнка, — приказал ему Маалик.
Когда Маалик отпустил Романа, тот сделал шаг назад, и вампир уже собирался телепортироваться обратно в особняк, но Роман схватил его и притянул в крепкие медвежьи объятия.
— Спасибо, брат… за всё. Как только этот ребёнок появится на свет целым и невредимым, я буду рядом с тобой и разорву этот мир на части, чтобы помочь тебе вернуть Аву, клянусь, — сказал он, прежде чем отстраниться, развернуться и побежать через ворота к ведьмовскому особняку.
К своей семье. К своему будущему.
Маалик ещё секунду смотрел вслед брату, сердце болело по Аве, по надежде, что и у него может быть счастливый конец, как у Романа и Шарлотты. Затем он телепортировался обратно в особняк.
Холод пробрался Аве глубоко в кости, пока она сидела, сжавшись в углу, на грязном полу своей тюремной камеры. Каменная стена за спиной только усиливала ледяную стужу, обвивавшую её, словно удушающее одеяло. Зубы стучали, а тело неконтролируемо дрожало.
Одно Ава знала точно: она больше не в Америке, потому что температура здесь должна была быть ниже нуля. Намного ниже нуля. Этот холод, от которого ломило всё тело, она слишком хорошо помнила… потому что уже была здесь.
Грёбаный А̀ну.
Она не могла поверить, что снова заперта. Снова пленница, пойманная в клетку. Хотя вынуждена была признать: эта клетка была чуть лучше прошлой.
Вместо сплошной двери передняя часть камеры была выложена толстыми железными прутьями от пола до каменного потолка. А свет лился от факелов, установленных по обе стороны её камеры. Через узкий земляной коридор напротив неё находилась Ариэль: она сидела, сжавшись и дрожа, в своей собственной камере, зеркально похожей на её. Два факела тоже освещали темноту за железными прутьями Ариэль. И они были здесь не одни.
К ужасу Авы.
Когда она впервые появилась с Архидемоном у своей камеры и её бросили на твёрдый пол, она услышала, как железная дверь за ней захлопнулась и заперлась, и Ава сорвалась. Когда она наконец перестала кричать, колотить по прутьям и бросаться на них всем телом, почти ломая кости в попытках вырваться, она сползла на пол, побеждённая.
Тихий голосок из-за узкого коридора, слева от камеры Ариэль, прошептал:
— Нет смысла. Они зачарованы против бессмертных. Ты их не сломаешь.
Ава резко развернулась всем телом, вцепилась руками в холодные прутья и всмотрелась через проход в камеру, где увидела красивую черноволосую женщину с голубыми глазами. Лицо у неё было бледным и осунувшимся, и она стояла у прутьев собственной камеры, наблюдая за ней.
— Кто ты? — спросила она.
Женщина грустно улыбнулась.
— Я Ина, ведьма. Ты тоже ведьма?
— Нет, — покачала головой Ава.
Это было два дня назад.
В камерах вокруг неё и Ариэль находились ещё четыре ведьмы. Все они были молодыми, сильными, и, по их словам, их похитили и держали здесь уже около месяца.
Когда они только оказались тут, Ава запаниковала, сидя и глядя на бессознательное тело Ариэль. Но потом Ариэль очнулась с яростью тысячи ангелов, и Ава с ведьмами смотрели, как она целый час атаковала каждый сантиметр своей камеры, прежде чем рухнуть на пол, истощённая, а её кулаки обильно кровоточили от безостановочных ударов, которыми она пыталась пробить себе путь наружу.
Затем, к ужасу Авы, Ариэль отступила в один из дальних углов, села, подтянув колени к груди, и там осталась, молча глядя в пол и отказываясь говорить с ней или с кем-либо из ведьм.
Это напугало Аву сильнее всего.
Ей нужно было, чтобы Ариэль стала её якорем и помогла сохранить рассудок. В ту секунду, когда железные прутья сомкнулись за ней, Ава едва не потеряла себя: разум начал прогибаться, стена, которую она возвела, стала трескаться, а давящее безумие попыталось снова утянуть её в прежнюю тьму, где, она была уверена, снова сойдёт с ума.