Сама душа Маалика закричала от му̀ки, когда воспоминания Авы хлынули в его разум. Ярость, не похожая ни на что, заскользила по его венам, пока он её глазами видел, как А̀ну и его вампиры-солдаты жестоко пили её кровь, пытали и ломали снова и снова так, что он даже не мог этого постичь. Обратного пути для него больше не было. То, что А̀ну и его вампиры сделали с её прекрасной душой — его душой, — навсегда и бесповоротно изменило его.
Маалик так сильно стиснул зубы, чтобы загнать вампирского демона обратно, когда тот поднял голову в демонической ярости от образов, наводнявших его разум. Ему нужно было сосредоточиться. Он должен был сосредоточиться ради Авы. Если он потеряет себя, он полностью обратится, напугает её, а потом переместится прочь и разнесёт город на части, подвергнув опасности их всех и раскрыв их людям.
Он ухватился за силу воли, которую оттачивал веками, возвращая себе ясность, когда в его сознании мулькнуло очередное воспоминание. Ава плакала, слёзы потоками текли по её избитому и окровавленному лицу, пока она смотрела вверх на А̀ну, ухмылявшегося ей. Она умоляла его остановиться, оставить её в покое. Ярость Маалика снова достигла пика, и перед глазами всё стало красным. Тёмное чудовище внутри него рвалось наружу, желая теперь отомстить за его невесту… за их невесту.
НЕТ! — взвыл его разум, и он снова собрал все силы, чтобы сосредоточиться.
Он напрягся ещё сильнее от такой близости к Аве, от того, что касался её и чувствовал её кожу под своими пальцами, от того, что она доверилась ему, не отпрянула от его прикосновения, а, казалось, сама хотела прижаться к нему. Ему потребовалась вся его воля, чтобы не провести пальцами по её щекам и по этим алым губам. Мысль о том, как её золотые глаза впиваются в его, прояснила его разум, и он начал просматривать её сознание, сокрушая тёмные стены, которые там воздвиг А̀ну.
Одну за другой он разрушал их. Одну за другой стирал следы извращённого прикосновения А̀ну к разуму Авы. Ему стоило всей его выдержки не забрать её боль. Не стереть воспоминания о времени, когда она была его пленницей. Но это был не его выбор. Он не имел права так изменять её воспоминания. Убедившись, что нашёл всё, что А̀ну внедрил и спрятал, Маалик отстранился от мыслей Авы, разрывая контакт.
Его глаза снова сфокусировались на реальном мире, и теперь его ладони обхватывали её голову по бокам, а не пальцы касались висков. Он не понял, когда это произошло, и даже не был уверен, заметила ли это она сама, но теперь руки Авы обвивали его запястья, и её прикосновение обжигало ему кожу. Он вглядывался в её глаза, полные розовых слёз, пока она удерживала на нём твёрдый взгляд, цепляясь за него так, будто он был её якорем. Он видел, как её лицо искажается от боли под наплывом свежих воспоминаний, теперь вновь оживших в её сознании.
Его взгляд не дрогнул, пока он удерживал её в этом мире, пока она пробивалась сквозь ужасы, разворачивавшиеся у неё в голове. Он слишком боялся заговорить или пошевелиться, опасаясь, что это спугнёт её прежде, чем она будет готова осознать, что с ней сделали.
И потому он сидел неподвижно. Его ладони мягко обхватывали её прекрасное лицо, покрытое шрамами, а свежие слёзы свободно катились по её щекам ему на руки. Его лоб до сих пор касался её лба, пока она всё сильнее прижималась к нему, её тело начинало дрожать, а губы трепетали.
— Что он со мной сделал… — всхлипнула она сломанным шёпотом, наконец полностью ломаясь.
И в ту же секунду её голова упала ему на грудь, и Маалик притянул её к себе на колени, крепко обвив руками, пока она безудержно рыдала, а её тело содрогалось от всхлипов, разрывавших её изнутри. Медленно Маалик начал укачивать её взад-вперёд, пока девушка всё сильнее сворачивалась у него на груди, а у него самого защипало глаза, пока он сдерживал слёзы от того, насколько сильно А̀ну её сломал.
— Șșșș, drăgostea mea5, — прошептал он ей, не осознавая, что шепчет это на древнерумынском.
Маалик знал, что скоро она выйдет из этого тумана, поймёт, что он касается её, и, скорее всего, вырвется из его объятий. Но пока он дорожил тем, что держит её на руках, дорожил тем, что она сочла его достаточно безопасным. После всего, через что ей пришлось пройти, она позволила себе сломаться и рухнуть, зная, что он не причинит ей боли, что в этот миг её уязвимости он убережёт её. Что он может стать для неё скалой, за которую можно держаться, пока она тонет в своей му̀ке.